Неси свой крест, Ягами Лайт

— А ещё на корт хотели сходить. Голос Эла в голове звучит странно-непривычно, как будто Лайт не слышал его несколько лет — Ягами вскакивает с подушек и хмурит брови. — Что ты здесь делаешь? Хах, такой глупый вопрос. Нет, правда? Вопрос звучит непривычно. Они с Элом никогда не обменивались вопросами — только утверждениями, продуманными на тысячу ходов вперёд, отбрасывая все пешки и ходя исключительно королями. Вопрос звучит непривычо. Как будто последние две недели два кольца и цепь длиной метр не держали их на привязи. Брови поднимаются, Лайт невесомо трёт запястье — ни цепи, ни железного кольца. — Это ты хотел отыграться, — вяло усмехается Лайт, пытаясь осознать. — Ладно, пусть будет так, — Эл смотрит странно, когда Лайт подходит к столу. Когда берёт чистый стакан в руку. Колеблется с секунду (непозволительно долго, Ягами), наливает воду. Делает глоток, ставит стакан на стол. Эл моргает, Эл смотрит так, что в его непробудно-чёрных глазах читается: «Ну, как скоро догадаешься?» Вопрос, заданный секунды назад, остаётся болтаться в воздухе, как приманка в безрыбном озере. Нахально дразнит потенциальную жертву, но даже сам рыбак уже ушёл: понял, что ловить нечего. — Видишь, я всегда оказываюсь прав, — будто невзначай, будто бы совсем не пренебрежительно, бросает через плечо Ягами, садясь на кровать. Пружины беззвучно гнутся. — Ошибаешься, Лайт. Ягами поворачивается, смотрит на Эла. Эл — в потолок. Под головой сложенные руки. Ниже края белой кофты — полоска кожи. Бледная... Дурак. — Мы всё-таки сыграли тогда. Лайт ложится напротив. Надо, надо, надо понять... Что- Что-то не так. — Как бы я ни любил теннис, побеждать я люблю больше. Лайт склоняется ближе, ещё ближе — только нос Эла, чуть заострённый — им вырисовывается весь его профиль. До ломоты в костях гармоничный. — Грустно, что так и не сыграли, — Эл вторит больше своим мыслям, чем пытается донести что-то. Шмыгает носом. — Любви не существует, — самозабвенно произносит Лайт. — Нет такой вещи, как любовь, — болезненно-привычно отскакивает от зубов. — Следовательно, нет и печали. Эл усмехается. — Оу, — он улыбается, и краем глаза Ягами видит его обнажившиеся дёсны. — Ты уже близко. Подумай ещё чуть-чуть. Лайт поворачивается на спину. А потом его пробирает изнутри. Дрожь бежит от кончиков пальцев ног, хаотичной вибрацией ощущается в большой берцовой кости, всеми косточками таза, проносится эхом-рикошетом в грудной клетке — от ребра к ребру, от ребра к ребру, по позвонкам, как по ступенькам, вверх — и в мозг. — Мы во сне, — отчеканивает Ягами, поворачиваясь к собеседнику?фантому? Почему-то Лайта прошибает холодный пот. Всего на секунду — но этого достаточно для того, чтобы усомниться в своей стойкости и несгибаемости. В самом себе. Эл усмехается во второй раз. Совсем на него не похоже. «Что ж, это и не удивительно. Сон на то и... Сон?» А ещё Эл поворачивает голову. Из-за зрачков не видно радужки. Лайт не знает, что из этого сейчас пугает его больше. — Знаешь, если ты — Иисус, то моя смерть — это тридцать серебрянников, — улыбка в секунду смывается, а пальцы Лайта пугающе холодит. Он сглатывает. — Я заплатил их, — Эл продолжает. А в ногти будто налили магнит, и Ягами тянется пальцами к небрежным прядям у чужого лица — они настоящие? это сон? — Неси свой крест, Ягами Лайт. Я выиграю? Дотрагивается. Веки распахиваются слишком резко, так, что глаза даже не успевают прогрузить картинку первые секунды. Голова отрывается от подушки, как будто под пружиной, как и тело. Лайт хватается за запястье — конечно, пустое. Дурак. Пять лет прошло. В носу странно щипет. Встаёт, наливает стакан воды — в мозгу звенит дежавю — выпивает. На этот раз полностью. Нет, он не- Не слёзы это даже — аллергия, видимо. Да, похоже, подушки пора менять — забиты пылью, вот и першит от неё в горле. От неё же? Конечно. Завтра же (или уже сегодня?) обязательно позвонит в химчистку. Снова садится на кровать, снова подгибает ноги, ложится. Голова касается подушки, веки смыкаются. Сквозь ресницы виднеются тёмные всполохи волос. — На нём же тебя и распнут.