Take me under

      Княгиня Анна-Генриетта страдала от бессонницы уже несколько мучительных недель. Раньше она могла часами сидеть за документами, принимать иностранных послов, уважаемых гостей, посещать светские мероприятия и после всего этого с легкостью предаваться сладкому исцеляющему сну, чтобы на следующий день повторять все это снова и снова. Теперь же ни работа, ни отдых не давали ей покоя. Она чувствовала себя отвратительно, вынуждаясь постоянно что-то делать в состоянии ходячего трупа, стараясь не сорваться на ни в чем не виноватых подданных или политических партнеров.       Ее дни незаметно сменяли друг друга, сливаясь с жаркими южными ночами в одну сплошную и бесконечную вечность. В голову навязчиво, как вьющие гнездо тараканы, лезли туманные мысли и били по черепу изнутри, вызывая тупую ничем не излечимую боль. Даже заметно увеличенная норма Сангреаля за ужином была не в силах помочь княгине хоть на мгновение расслабиться и успокоить расшатавшиеся нервы. Она уже не помнила толком, когда в последний раз по-человечески высыпалась или хотя бы чувствовала себя хорошо.       Все началось с появлением Сианны в ее жизни.       Вернее сказать, с возвращением, хотя Анариетта, как ни старалась, совсем не узнавала в этой холодной и бесчувственной женщине свою любимую сестру. Что время сделало с ними?       В первую встречу в стенах Дун Тынне она не могла до конца поверить своим глазам: перед ней оказалась Сианна, ее родная сестра. Спустя годы она выглядела почти так же, как в момент разлуки, разве что овал лица удлинился, вечно смеющийся рот принял твердое и решительное выражение, лоб пересекла суровая прямая морщинка. Но в ее голубых глазах застыла глубокая задумчивость, и иногда они сверкали мрачным недобрым огнем. Каждое слово, слетевшее с ее уст, было пропитано жгучей ненавистью и презрением, при каждом удобном случае она плевалась ядом, как потревоженная Архиспора.       Но все-таки Сианна здесь, ее сестра здесь, во дворце, дорогая сестра, которую она не видела больше двадцати лет. Она так близко, совсем рядом, кажется, даже ближе, чем на расстоянии вытянутой руки.       Эта мысль крутилась у княгини в голове без перерыва последние несколько дней, с их первой за долгое время встречи, и не давала покоя ни днем, ни ночью. Даже ужасные многочисленные потери, что понес Боклер в ночь нападения вампиров, не столько заботили ее, сколько судьба сестры.       Сначала она беспокоилась о дальнейшем будущем опальной княжны — неизвестно, как могли воспринять мысль о возвращении в край веселья проклятой родственницы княгини с не очень, если не сказать больше, приятной репутацией его жители. Что, если бы все министры Туссента, вся уважаемая знать поставила ей ультиматум с невыполнимыми условиями?       К счастью, «искреннее» раскаяние Сианны на суде, кажется, смягчило сердца многих, и Анной-Генриеттой было принято, пожалуй, наиболее мудрое решение: посадить сестру под стражу на первое время. В любом случае, идея домашнего ареста в княжеском дворце звучала вполне хорошо, если не отлично, так княгиня посчитала.       Теперь же, после стольких лет ожидания встречи, она не знала, что делать.       Радость примирения продлилась недолго - княгиня как раз собиралась отдать приказ о подготовке пышного празднества, но стоило им оказаться за стенами дворца, вдали от любопытных зрителей, как Сианна тут же приняла свою гордую обиженную позу: нацепила колючий, словно защищающий ее от всех напастей, панцирь в виде наглых ухмылок, вечно закатывающихся глаз и язвительных замечаний, а на все попытки сестры приблизиться к ней ближе, чем на метр, шипела и огрызалась. Очень подобающее княжне поведение.       Так, возможность откупорить бочонок дорогого вина и предаться безудержному веселью обратилась в еще один весьма заурядный, хоть и формально праздничный, вечер. Анна-Генриетта отужинала в полном одиночестве под звуки разрывающихся за окном фейерверков и радостных возгласов толпы, предаваясь тяжелым мыслям о сестре, которая не пожелала видеть ее лишний раз и предпочла также провести остаток дня наедине с собой.       Княгиня тяжко вздохнула, обращая усталый взор на балкон. Казалось, прошло едва ли пару часов, с тех пор как она легла — должно быть чуть за полночь, однако на горизонте уже виднелась кроваво-красная полоска занимающейся южной зари. Красивый пейзаж. В Туссенте всегда светало рано, в четыре или пять утра, в час, когда все еще спали: люди, животные, природа… Наверняка и многие чудовища. Но уже в шесть, когда яркое солнце вовсю освещало золотистыми лучами бескрайние долины Сансретура, крестьяне работали на заливных лугах и в мрачных винодельческих погребах.       Она чувствовала себя княгиней в полной мере именно в такие моменты: когда могла тихо наслаждаться жизнью, пусть и переполненной трудностями и невзгодами, и с удовольствием, словно украдкой, с высоты птичьего полета на мраморном балконе наблюдать за сном своего маленького, но такого родного и чудного княжества.       Наконец, Анариетта решилась раз и навсегда покончить с грызущими ее мыслями и домыслами: накинув шелковый халат, она торопливым и уверенным шагом подошла к дубовым дверям своей опочивальни и бесшумно приоткрыла их, оказываясь в мрачном коридоре. Княгиня проскользнула мимо откровенно спящей охраны, от темных стен веяло многовековой историей, тени от горящих факелов скакали по коридору, выписывали причудливые формы.       Она больше не шла и даже не бежала — летела без остановки до пункта назначения, не в силах сдержаться. Во дворце было тихо, даже шелест ее одежды и шорох обуви не нарушали этого неестественного звона в ушах — все уже глубоко спали в ночи.       И вот впереди возник до боли знакомый коридор, ведущий в покои, в которых она провела большую часть своего детства. Анариетта остановилась только перед массивными дверьми — в самый раз, чтобы сдержать за ними узника. Опасного преступника в заточении. По обе стороны бодро стояли в полном обмундировании гвардейцы, держа в руках алебарды — не чета ее собственной охране, спящей на службе. Увидев княгиню, они учтиво кивнули, приветствуя, и сильнее сжали пальцы на древках — излишняя предосторожность никогда не помешает, особенно если дело касается жизни их обожаемой госпожи.       Но Анариетта не отдавала приказа снять пудовый засов из двимерита и распахнуть двери — она лишь стояла перед ними в глубокой нерешительности. Так долго, что один из гвардейцев наконец решился спросить, все ли с ней в порядке.       Нет, конечно, она не в порядке. Она не спала уже несколько суток, не могла ни работать, ни отдыхать, ее голова гудела от тысяч нерешенных вопросов, сердце рвалось на части от собственной беспомощности. Анна-Генриетта больше не чувствовала себя могущественной правительницей, она была ничтожным человеком, который не может набраться сил и разобраться со своими проблемами. Она снова ощущала себя ребенком, у которого нет права слова и свободы, только проблема в том, что она сама заложница своих страхов и через пару лет ее статус не изменится.       Но она не подала виду, лишь тепло улыбнулась с благодарностью за проявленное беспокойство. За несколько лет правления княгиня прекрасно научилась подделывать эмоции, но именно сейчас, когда это умение нужнее всего, она не могла заставить себя быть чуть-чуть храбрее.       Зачем она вообще пришла сюда? В глубокой ночи, когда все нормальные люди спали или хотя бы пытались уснуть. Не то, что она — слонялась без дела по лабиринту темных дворцовых коридоров, чтобы наутро снова злиться от того, что солнце встало и все вокруг слишком радостные. Сама доводила себя до такого состояния и страдала от этого. Да и что она бы сказала? Опять рассыпалась в извинениях и сожалениях? Глупость. Сианна имела полное право злиться, а Анариетта будет назойливо лезть к ней со своими извинениями и только раздражать. Будто это не могло подождать до утра.       Массивные двери так и давили на нее одним лишь своим видом. Что суждено встретить княгине за ними, если она решится переступить через порог? Неизвестность опять пугала и останавливала ее, лишала всех сил и развеивала намерения. Кругом обступала лишь давящая на нервы тишина, в которой слышались звуки собственного учащенного сердцебиения, звон в ушах и треск горящих факелов.       Анариетта одним движением руки приказала гвардейцу открыть двери — говорить просто не было сил. Не от усталости или болезни — от страха, сковавшего железными кандалами горло и все внутри. Тяжелый двимеритовый засов поддался с трудом, будто он сдерживал за собой могущественного и злого чародея, а не сестру княгини.       Она с трудом сделала шаг в полумрак. Внутри все было почти так же, как в детстве. Она всегда знала, что сестра когда-нибудь появится в ее жизни снова, и старалась делать все, чтобы сохранить ее уголок во дворце таким же. Но, может, и не стоило. В покоях было темно — Сианна никогда не любила оставлять на ночь свет, хотя и ее еженочно мучали кошмары; шторы на окнах тоже были с педантичностью плотно закрыты, так что призрачный лучик лунного света пробивался через них лишь в одном месте, освещая тюлевый балдахин кровати.       В покоях сильно пахло дорогим вином — Анариетта приказала сделать так, чтобы сестра не чувствовала нужды ни в чем, и вот, пожалуйста. Ей не жалко, ее раздражало, что после стольких страшных событий та предпочла ее обществу гордое одиночество. Как им налаживать отношения, если Сианна собирается бегать от нее в стенах собственного дворца? Ох, неужели ей правда спокойно спится после своего нахального и неблагодарного поведения?       — Ты долго собираешься пялиться, как умалишенная?       От неожиданности Анариетта вздрогнула и громко выдохнула. Все ее рассуждения испарились как по щелчку пальцев, стоило сестре подать голос. Она медленно, осторожно, будто подбираясь к логову свирепого хищника, приблизилась к ней на пару шагов, чтобы правда не казаться странной.       — Я не пя… Не хотела тебя разбудить, — оправдываясь, виновато произнесла она, заламывая от тут же натянувшегося между ними напряжения пальцы, — Прости.       — Да все нормально, — Сианна только сейчас открыла глаза и несколько раз хлопнула длинными ресницами, смаргивая сонную пелену, — Я не спала.       Княгиня снова облегченно выдохнула, обрадовавшись, что не причинила сестре неудобств с первого же дня их долгожданного воссоединения. К счастью, та не казалась недовольной, как она ожидала. Сейчас Сианна была похожа на древнюю эльфскую статую из белого мрамора: она вальяжно расположилась на боку в окружении расшитых подушек, подперев голову тонкой ладонью, ее проницательные глаза лениво полуприкрыты, губы не кривились в надменной усмешке. Лунный свет скользил по ее темноволосой макушке, оттенял ее от и без того аристократически-светлой кожи, подчеркивал тонкую шею с совсем неуместным красноватым шрамом, рельеф сильного плеча. Будто она всегда была здесь. Анариетта к собственному непониманию отметила, как участилось ее сердцебиение при виде такой Сианны. Вот теперь она откровенно пялилась.       — Да?… — стараясь не отвлекаться и уходить от темы, неловко изобразила удивление она, — А-а… Почему? Что-то тебе мешает?       Сианна усмехнулась. Да она просто не привыкла к такой жизни, вернее сказать, успела отвыкнуть. Для прожившей большую часть жизни в скитаниях на большаках, пребывание в княжеском дворце, должно быть, очень непривычно и неудобно. Она никогда не жаловала эту излишнюю роскошь: шелка, золото, гранит, хрусталь, витражи, предпочитая им что-то попроще и попрактичнее: хотя бы лен и сталь. Анариетта не могла отделаться от мысли, что Сианна еще с детства чувствовала себя во дворце себя неуютно, будто бы это не ее родной дом. А сейчас она против воли заперла сестру в этой золотой клетке. Эгоистка. Просторы неисследованного мира с бескрайними морями, пугающими лесами, заброшенными руинами эльфских строений и дурно пахнущими постоялыми дворами — вот стихия Сианны, в которой она чувствовала себя собой, в которой могла раскрыться, не боясь осуждения со стороны других. Хотя, осуждения ее никогда не останавливали.       — Жарко здесь, — неторопливо протянула она, разминая затекшую шею тонкими пальцами, — Душно. Мне закрыли все окна — будто я собираюсь выпрыгивать из них.       — А-аа… — Анариетта почти предложила ей скинуть одеяло, но вовремя заметила деталь, которую почему-то не приняла во внимание с первых секунд: на Сианне не было ночной сорочки.       Она заметила неожиданное недоумение сестры и хитро, как лиса, переливчато рассмеялась, так, что ее бархатистый и глубокий смех эхом заполнил всю опочивальню.       — Этим бабским тряпьем, что мне предложили твои фрейлины, — Сианна прикрыла глаза от удовольствия, вызванного чужим смущением, и нарочито небрежно провела рукой по густым волосам — позирует, чертовка, — Можно скорее удавиться. Мать заставляла меня это носить, но ты — не сможешь.       — Я распорядилась, чтобы тебе подготовили все самое лучшее, — продолжала недоумевать княгиня, но заметила, как сестра театрально закатила глаза, — Я… Думаю, мы решим эту проблему.       — Чем скорее, тем лучше, — кивнула Сианна, изучая заинтересованным взглядом эмоции на лице Анариетты, а потом вдруг расплылась в улыбке, — Скоро зима. Не помню точно, какой в Туссенте климат, но не хотелось бы мерзнуть.       — Конечно, — сестра улыбнулась в ответ, радуясь, что они смогли найти хоть какую-то тему для непродолжительного, но все же разговора.       Удивительно, какими чужими они стали друг для друга. У Анариетты сердце кровью обливалось, когда она чувствовала это ледяное напряжение между ними в разговорах, взглядах, молчании. Подумать только, прошло двадцать с лишним лет, конечно, они уже не прежние: не дети и не могут ими быть. Но чтобы в отношениях (когда-то) горячо любящих друг друга сестер играл такой драматизм… Возможно, дело не во времени, безжалостно отнявшем у них столько лет, а в них самих?       — Ты так и будешь стоять столбом? — снова прервала ее размышления Сианна.       — Что, прости?… — княгиню вогнал в ступор очевидный вопрос. А зачем она, собственно, пришла? Знать бы самой, зачем ее привели сюда ноги, — Я думала… — судорожно заломала пальцы за спиной, не желая показывать своего волнения. Будто дрожь в голосе и нервные смешки ее не выдавали с головой, — Мы можем поговорить?       — Поговорить? — бровь сестры изогнулась, губы исказила снисходительная довольная усмешка, — Пожалуй.       Анариетте было предельно ясно, что она согласилась не из искреннего интереса — уж слишком сильно Сианна отпиралась от нее ранее, чтобы потом легко согласиться на поздний разговор. Но зачем? Что она хочет услышать? Или, может, разговор с сестрой для нее лишь один из немногих способов развлечься в пустой опочивальне? Даже если и так, плевать, только бы она была рядом, слушала ее, что-то отвечала, ухмылялась, закатывала глаза, театрально вздыхала, обвиняла ее во всех своих бедах — все равно.       Сианна небрежно кивнула ей на кровать, там с лихвой хватило бы места еще для пары человек, для двоих — тем более. Анариетта осторожно опустилась на самый край, утопая в мягкости княжеской перины. Сианна, наверняка, отвыкла от таких роскошных условий проживания — это тебе не скамейка постоялого двора на окраине Назаира. Хотя княгиня и заставила себя держать дистанцию, желая дать сестре возможность привыкнуть к своему присутствию, та все равно чуть отстранилась незаметным движением, делая вид, что устраивается поудобнее — все еще не хочет подпускать Анариетту к себе слишком близко. Но даже этого хватило — княгиня может разглядеть каждую морщинку, каждую царапину на лице сестры, может слышать ее тихое дыхание. От такой близости кружилась голова.       — В детстве ты не могла заснуть без меня, — грустно улыбнулась она, предаваясь воспоминаниям о безмятежном прошлом, когда у них все было хорошо, — Это было так давно… Тебя и сейчас мучают кошмары?       — Иногда, — Сианна говорила нехотя, сухо, сильно хмурясь, — Но после того, что пришлось увидеть в Каэд Дху, они уже не кажутся такими страшными.       Анариетта сжала руку в кулак, до крови впилась ногтями в ладонь, не в силах представить, что пришлось пережить выброшенному на произвол судьбы ребенку. Окажись сейчас в подобной ситуации, она со сто процентной вероятностью не протянула бы и пары дней, что говорить о малолетней княжне, прожившей всю жизнь во дворце, среди роскоши и достатка. Как же это восхищало ее.       — Пришлось научиться с этим справляться, — опередила ее нелепый вопрос, пожимая плечом. Что ей еще оставалось сделать? — Ночью на большаке никто тебя утешающе не погладит по спинке. Разве что полуночницы слетятся на крик. Волки — в лучшем случае.       Княгиня сочувственно поджала губы, удивляясь спокойствию и равнодушию сестры. Она будто сошедшая с ярких страниц детской сказки героиня фантастической истории: чуждая реальному скучному миру, невероятная, с такой невозмутимостью рассказывает об ужасах за пределами людской досягаемости. Кто еще может похвастаться такой историей за плечами, как Сианна? Анариетта невольно почувствовала зависть к самой себе — Сианна ведь ее сестра. В детстве старшая всегда была для нее примером для подражания, недосягаемым идеалом: высокая, статная, неординарная, с непривычным среди высшего общества чувством юмора, острым языком и холодным разумом. Из двух сестер она всегда больше походила на княгиню, так ей казалось. Тем смешнее и удивительнее, какие в итоге роли уготовило им Предназначение.       — Мне так жаль… — болезненный ком сдавил горло, наполнил голос дрожью, искренним состраданием и раскаянием. Княгине пришлось говорить чуть слышно, чтобы сдержать подступающие слезы.       — Пустое, — отмахнулась, как от назойливой мухи, Сианна и лишь усмехнулась, вспоминая разговор с ведьмаком, — Что ты могла сделать? Устроить переворот?       Анариетта печально полуулыбнулась ее насмешке. Если бы только сестра знала, какие усилия она прилагала, чтобы помешать исполнению приговора, как в слезах умоляла отца изменить решение, не вычеркивать проклятую дочь из их семьи. Сианна не догадывалась, как ее отъезд вырвал младшую сестру из красочного детства, беззаботного мира сказок и погрузил в грязную, жестокую и несправедливую реальность.       Но она была лишь ребенком.       А когда перестала им быть, так и не смогла устроить переворот.       Анариетте не давала покоя мысль, что, возможно, приложи она больше усилий, сестра нашлась бы раньше, и Боклер не погряз бы в череде кровавых убийств Бестии, диктуемых жаждой отмщения. Постарайся она чуть сильнее, Сианна бы не начала претворять свой жуткий план в жизнь.       Ей так хотелось узнать, что происходило с ней все эти тяжелые (тяжелые ли?) годы, что она делала, как жила, о чем думала… Вспоминала ли ее? И как — с теплыми чувствами о счастливом до поры детстве или со скрежетом на зубах от ощущения предательства?       Так хотелось расспросить обо всем, разделить тяжелую ношу болезненных воспоминаний, понести вместе груз давно ушедших лет, непрощенных обид и гнетущих разочарований…       — Сианна, — наконец, после нескольких минут молчания решилась тихо спросить Анариетта, — Расскажи…       — О чем? — брезгливо поморщилась она и открыла глаза. В них больше не было интереса или хотя бы честного равнодушия, холодная сталь глаз Сианны блестела откровенной злобой, — Как де ла Круа пинал меня латным сапогом, пока остальные «благородные» рыцари бездействовали? Или как мне приходилось грабить ни в чем не виноватых людей, чтобы вырученные десять крон спустить на чайную ложку фисштеха? О, нет, ты, должно быть, жаждешь услышать ответ на главный вопрос: каково это, трахаться с вампиром, да?       — Нет, нет, я вовсе не… — княгиня поздно осознала, что задала неверный вопрос и невольно испортила сестре и так не радостное настроение.       — Не сейчас, Анариетта, — жестко отчеканила Сианна, сжимая челюсти до шума в ушах, и одним движением отвернулась от нее, подставляя взгляду спину, исполосованную шрамами, — Спокойной ночи.       Анариетта вздохнула и крепко зажмурила глаза, проклиная себя в мыслях всеми известными ей ругательствами. Ночь была бесповоротно испорчена, попытка расположить сестру к себе и завоевать ее доверие — утеряна. Она знала, что в случае с Сианной это будет очень непросто, но чтобы настолько — одно неверное слово, и она уже смотрит так, будто с радостью скормит стае голодных трупоедов.       Все те шрамы сестры, что она увидела, — лишь их малая часть. Среди них немало до сих пор не заживших уродливых рубцов от грубого хлыста, краснеющих на бледной коже. Анариетта не могла до конца ясно представить, как, должно быть, сильно они кровоточили, но одно лишь воображение рисовало настолько неприятные и душераздирающие сцены, что сердце пропустило пару ударов и снова начало биться с удвоенной скоростью. Она до безумия хотела обнять ее, коснуться огрубевшей кожи пальцами, даже поцеловать каждый-каждый шрам на теле Сианны, будто бы силой своей не до конца растраченной любви она могла излечить их и помочь затянуться даже глубоким шрамам в кривой душе.       Ей ужасно хотелось сделать все возможное, чтобы навсегда стереть из памяти дорогой сестры те ужасные события, смягчить ее боль, но разве это возможно? Если даже короткий разговор вызвал у Сианны слишком бурную и резкую реакцию.       Как там пелось в этой новой песне небезызвестной Цираночки? «Открой те раны, вылечи их снова»? Да, кажется, так. Интересно, она знакома с Лютиком?... Княгиня передернула плечами, отгоняя навязчивые мысли о неверном любовнике, сейчас у нее есть дела поважнее, чем предаваться теплым и не очень воспоминаниям о барде.       Как ей излечить эту невыносимую душевную боль? Если бы только в песне была хоть какая-то подсказка, если бы Сианна сама пошла ей навстречу… Но она была права: еще слишком рано — будто спустя почти четверть века разлуки они смогут вести себя как ни в чем не бывало. Анариетте так или иначе еще предстоит причинить сестре своим присутствием, надоедливыми расспросами и предложениями о помощи немало неудобств и вызвать болезненные воспоминания о прошлом, так пусть они обе будут к этому достаточно готовы.