И завтра. И навсегда.

«Внутренне без тебя я прекращаюсь. Это было всегда, это и сейчас». В. Маяковский

День — 195, время — 19:00. — Это не любовь, это разрушение! Слышишь? Ты слышишь?! Ты меня слышишь?! Ты разрушаешь! Ты меня разрушаешь! Ты — чёртово разрушение! И удары. Тоннами боли в маленьких ладонях — ему в грудь, по лицу, в область сердца. Он не сопротивляется и не уворачивается. Потому что толчки и удары — это не больно. Настоящая боль ковыряет по мясу, набухает, рвётся и проступает на душе огромными уродливыми синяками. У них всех твоё имя, Лили. Они все в твою честь. И вот это до сорванных связок больно. А потом в Лалисе словно заканчивается воздух. Резко прекращается ярость, и исчезают силы. Она вдруг застывает, безжизненно свесив руки вдоль тела, вся будто даже уменьшается в размерах. Поднимает на него выдохшийся взгляд и тихо, сломано просит оставить её, пожалуйста, в покое. Это беспощадно. Смотреть вот так — смотреть навылет. Бить под дых всего лишь несколькими словами. Его складывает пополам. Внутри грохочет взрыв. Ёбаная правда заключается в том, что он не сможет. Никогда не сможет отпустить её ни из своей жизни, ни из себя. Потому что как жить без воздуха? День — 201, время — 02:40. Время останавливается. Без тебя, Лалиса, всё в этом ебучем мире перестаёт существовать. Тор не двигается. Он замирает распотрошённым трупом прямо посреди жизни и даже не может вспомнить, сколько продолжается эта жуткая агония. Ему кажется, что он умер много чёртовых веков назад. В тот самый день, когда ты забрала у него себя и ваше общее «завтра». В тот самый момент, когда почему-то выбрала не его. Коньяк обжигает горло. По какой-то причине до сих пор, несмотря на бесконечное количество выпитого за всё это время алкоголя. Тор прячет лицо в сломанных дрожью ладонях, откидываясь на диван позади себя. Вот он. Всё ещё здесь — на полу вашей квартиры среди бутылок, окурков и кровящих обломков самого себя. Всё ещё твой. Всегда твой. Всё ещё ждущий спасения с таким до мучительного хрипа в глотке красивым именем. Она не придёт. Больше нет. Он знает. Спасения не будет. Ведь у неё новый мужчина, новая жизнь и новое «завтра». Ведь Лалиса нашла в себе силы пойти дальше. А он нет. Он лишь надеется, что его Лили счастлива. Что вот это всё — этот бесчеловечный ад самопожирания и разрушения не напрасен. День — 202, время — 03:15. Невыносимо. Эта нестерпимая, выхаркать бы с кровью, выворачивающая наизнанку тоска по тебе, Лили. Эта животная потребность почувствовать тебя хотя бы в каком-нибудь из смыслов рядом. Кто сказал, что алкоголь помогает? Не помогает. Ничего не помогает. И ничего не поможет. Можно, пожалуйста, тебя на два вдоха и выдоха? День — 213, время — 06:05. Что сделать, чтобы ты простила? Что, блять, сделать? Воспалёнными глазами в потолок. Впиваясь пальцами в воспоминания. Те самые, в которых твоё лицо помещается в одной его ладони, а смех щекочет кожу с внутренней стороны. Где вы счастливые и целые, ещё не разрушенные друг другом. Рука слепо шарит по журнальному столику, нащупывая сигареты. Сейчас вокруг него миллионы оттенков серого. И ни одного такого, где он тебе нужен. Где ты не можешь без него жить так же, как он не может без тебя дышать. День — 219, время — 02:00. Ла-ли-са. Это имя вспарывает вены. Как долго наркоманы ломаются без своих наркотиков? Сейчас бы повернуть голову и увидеть её спящей. Затянуться ею всего раз. Просто чтобы можно было терпеть дальше. Ла-ли-са. Он весь изуродован этим именем. День — 222, время — 01:00. Было бы лучше никогда тебя не знать. Никогда не пропадать без вести в глубине твоих глаз. Не привязывать себя намертво к твоим родинкам. Жить, как всегда, как годы до тебя. Но если бы ему предложили на выбор — он бы снова выбрал тебя и умереть. В этом смысл. Этой проклятой блядской любви. Он бы всегда выбирал тебя, Лили. Каждый выбор каждой жизни — это ты. Всегда ты. Почему эта ёбаная дурь не помогает? Тор вымученно смотрит на россыпь разноцветных таблеток, которые обещали спасение, и думает о том, что завтра их нужно смыть в унитаз. Потому что спасения нет. Потому что Лалиса — самый мощный наркотик. В сравнении с которым всё остальное становится ничем. День — 223, время — 12:00. — Это что, блять, нахрен, такое?! По опухшим глазам из-за резко отдёрнутых штор хлещет свет. Тор болезненно стонет, уткнувшись лицом в подушку. Внутри абсолютная выжженная, как после пожара, мерзость, а во рту отвратительный вкус болота. Он дезориентирован в пространстве и не совсем понимает, как здесь оказалась эта женщина. Единственная из всех, кто может вот так ругаться матом. — Ты просто херов дегенерат, если решил, что это выход. Дурь? Ты серьёзно? Дженни Ким похожа на разъярённую фурию, одного взгляда на которую достаточно, чтобы понять — просто так она с его развороченных алкоголем, наркотой и Лалисой мозгов не слезет. А это значит, что сейчас придётся протащить остатки себя через операцию без наркоза. Дженни отправляет таблетки в унитаз, а запасы алкоголя — в раковину. Дженни заставляет принять душ, вычистить зубы тошнотворно мятной пастой, переодеться и впихнуть в себя пару ложек какого-то принесённого ею бульона. Дженни кричит в лицо и называет ёбаным эгоистом, который похоронил себя в своей боли и ни о ком не думает. Дженни обнимает и тихо просит прийти в себя. Тор чувствует на футболке, в том месте, куда она уткнулась лицом, влагу. Но делает вид, что ничего не замечает, потому что Дженни Ким скорее вспорет вам живот своим маникюром, чем заплачет. Она говорит, что лучше бы Лалиса не приходила — ни на похороны тёти, ни после. И, наверное, впервые в жизни Тор с этим согласен. Потому что потом Лалиса ушла, оставив после себя кровь и мясо. А он так и не смог заставить себя жить заново. Она говорит, что в следующий раз он должен Лалису выгнать. Тор не понимает, о каком следующем разе речь, если он не пережил прошлый. Тор не знает, как это — выгнать её. Как он вообще может это сделать, если даже от простого упоминания её имени внутри тихо надрывно воет. — Нужно двигаться дальше. Пообещай мне. Нужно. Двигаться. Дальше. Как, если он больше не понимает, куда ему идти, если не к ней? Есть только одна дорога, по которой он мог бы и ползти с переломанными ногами. Куда ему ползти теперь? День — 238, время — 15:50. Он пообещал Дженни двигаться дальше, жить дальше. И он живёт. Живёт — успешные сделки, деловые встречи, очередные нули на банковском счёте, новые длинноногие модели в кровати, репортажи в новостях. Но на самом деле не живёт, а ждёт. Её. Хотя бы на несколько минут в своей жизни. Маленькие вспышки счастья. Необходимые глотки воздуха. Удары ёбаного дефибриллятора, в который раз запускающие сердце. Секретарь протягивает на подпись очередной документ. Рука в вымученном жесте проезжается по волосам, спускается ниже, расслабляя петлю душащего галстука. Живёт. А на самом деле нет. На самом деле ждёт. Разреши себя хоть на несколько жалких мгновений. Заставь проклятое сердце биться, Лалиса. День — 261, время — 17:00. — Когда я сказала тебе жить дальше, я не имела в виду трахать пачками тёлок, которые похожи на неё. Ты хоть понимаешь, как ненормально это выглядит? — Ты сказала «живи дальше». Что не так? Я живу, как умею. Правда в том, что не умеет он. Без неё никак не умеет. Зато умеет врать, талантливо делать вид. Дженни очень хочется, чтобы он выздоровел, чтобы с ним всё стало хорошо. Поэтому она верит. День — 263, время — 20:35. Как двигаться дальше, если ты проходишь с ним мимо и делаешь вид, что меня не существует. Как двигаться дальше, если ты настолько красивая, что это вышибает из лёгких воздух. Как, нахрен, жить дальше, когда с первого взгляда на вас, с того, как он смотрит на тебя, как держит руку на твоей спине, становится ясно — он не любит тебя так, как мужчина должен любить свою женщину. Не любит тебя так, как люблю я. Нутро раскурочивает злостью и ревностью. Нутро кровоточит, заходится от боли. И этот немой крик, такой громкий, разрывает лёгкие, забивает глотку. Было бы легче, если бы ты посмотрела. Всего один взгляд, Лалиса. Но ты не смотришь. Ты больше не хочешь играть в эту игру. Больше не хочешь играть в меня. День — 279, время — 17:10. Полный крах — это когда ты уже даже не лезешь на стену, потому что стадия со стеной пройдена. На стену ты лез вчера и позавчера, неделю назад, и ещё одну. Сегодня его хватает только на то, чтобы корчиться на потолке и кидать больные взгляды на телефон. Просто позвони. Позвони мне. Позвони. Мне. Спаси меня. Ёб твою мать, спаси же меня. Разбитые костяшки до сих пор кровоточат. Он продержался больше двух месяцев — это много или мало, если желание расхуярить в кровь лицо её мудака жило в нём, как высасывающий жизнь паразит? Наверняка, Лалиса уже знает, кто именно избил его. Тор ждёт её звонка, как укол анестезии прямо в чёртово сердце. Даже если она будет кричать. Конечно, она будет кричать. Но ему так необходимо просто услышать её голос, что в сравнении с этим всё становится неважным. Она не звонит. И только через столетия мучительного умирания приходит всего одно сообщение — «Я ненавижу тебя». Такой жуткий хруст. От боли темнеет в глазах. От боли ржавые всполохи под веками. Вот как, оказывается, ломаются рёбра. День — 286, время — 19:30. Тор стучит в дверь. А сердце бешено где-то под кадыком. Глупому сердцу никак не объяснить, что ему давно запрещено стучать в её честь. Оно продолжает и продолжает отбивать своё Ла. Ли. Са. Оно не умеет иначе. Он не строит никаких иллюзий и знает заранее — ему будут не рады. Вообще. Но именно сегодня, в её день, ему нужно быть тут. Жалким перебитым псом на пороге дома хозяина. У его любви ни хребта, ни гордости. У его любви — огромная, размером с целую жизнь, незаживающая рваная рана. Лалиса открывает дверь, и внутри моментально — ёбаный апокалипсис. — Зачем ты пришёл? Уходи. Пожалуйста. Уходи. Она не даёт ни вдохнуть, ни выдохнуть. Просто снова закрывает дверь, оставляя его вот так — с перерезанным горлом. Тор неловко, будто срубили, приваливается к стене, съезжает вниз бесформенной кучей обломков и остаётся ждать. Потому что знает — его светлая девочка не выдержит. Она не сможет бросить его тут умирать. Лалиса выходит через несколько минут, садится рядом на лестничную ступеньку. Они оба молчат, но тишина между ними оглушительно ревёт невысказанным. — Зачем ты пришёл? Снова. И что-то скукоживается, стягивается тугим комком прямо в глотке. И нечем дышать. Он искусственно, натужно усмехается, тянется за сигаретами, запоздало вспоминая, как ей не нравится, когда он курит. А если ей не нравится, значит, он не будет. Сегодня не будет. Вместо пачки сигарет Тор выуживает кулон в форме сердца на цепочке — вот прям так, без никому не нужного подарочного футляра, в голой руке. — Пришёл отдать тебе своё сердце. — Ты должен жить дальше, — её голос ломается. — Без меня. Ощущения такие, словно ногой въехали по рёбрам. И вся надломленная грудная клетка вывернулась наружу. — А если я не могу? Что мне делать, если я не могу без тебя дышать? — шепчет задушено, потому что говорить тоже больно. — Я не аппарат искусственного дыхания. Отключись от меня. Дыши сам. Лалиса на несколько секунд прижимается губами к его виску, как будто прощается. Как будто вот сейчас по-настоящему конец. От прикосновения её губ, прошибает как током по оголённому живому. А потом резко — полное обесточивание. Потому что она перерезает провода. Она уходит. Фокус происходящего съезжает куда-то в сторону. Тор резко встряхивает головой, но перед глазами только кровавое пятно — из-за блядского кровотечения везде внутри. По мозгу бьёт щелчок закрывшегося замка и осознание — тебе не выбраться. Тебя только что расплющило падающими этажами. С Днём Рождения, смертоносная девочка. День — 286, время — 01:30. У него внутри — чёрная, блять, дыра. Выжженная, вытоптанная пустота. У него внутри всё непоправимо разрушено — до основания, до самых костей. Потому что это конец. Потому что Лалиса всё закончила. И его тоже закончила, вырвала с корнем. Душа захлёбывается какой-то новой болью. Не хронически-ноющей, привычной, ставшей почти родной, а раздирающей, сшибающей с ног. Такой, которую терпеть только с сжатыми почти до хруста зубами и сорокаградусной анестезией в крови под завязку. Тор потерян в днях и минутах, в количестве выпитого алкоголя. Рядом Дженни. Сидит с ним на полу, совсем как сиделка у постели смертельно больного. Сегодня они вместе оплакивают его самую сильную связь в этой жизни и во всех следующих. Потому что он знает, знает наверняка, с ним уже никогда не случится ничего сильнее Лалисы. Девочки-воздуха. Девочки-убийцы. Его Лили. — Я бы убила за то, чтобы кто-нибудь любил меня так же, как ты любишь её. Я бы убила за это, клянусь, — пьяно шепчет Дженни, приваливаясь к его плечу. Что-то воет в груди — сломано, надсадно. Пол грёбаных человека расходятся по швам. День — 290, время — 16:00. — Спаси его. Спаси, блять, его. Сделай хоть что-нибудь. Он же подыхает. Понимаешь, он подыхает там без тебя. Ты сломала его. Теперь почини его обратно. Мне плевать, как ты это сделаешь. Просто, нахрен, почини его. Сделай так, чтобы он жил дальше. Лалиса впервые видит в глазах этой стальной девушки что-то похожее на слёзы. Лалису оглушает болью, практически складывает пополам, как если бы пнули в живот. И отбрасывает куда-то на километры назад взрывной волной по имени Дженни Ким. Вдоль позвоночника расползаются кровоточащие последствия этих жестоких, кинутых ей в лицо с злым отчаянием слов. Одна фраза почему-то колотит по болевым сильнее остальных — «ты сломала его». Ты сломала его, Лалиса. День — 341, время — 15:34. Лалиса просыпается с зудящим где-то под рёбрами предчувствием катастрофы, с вот этим отвратительным интуитивным ощущением неотвратимой беды. Как заноза, но только внутри — не достать, не выколупать. Всё утро она вздрагивает от каждого звонка или чуть громче обычного окрика, словно боится услышать что-то плохое. Словно ждёт чего-то непоправимого. Всё утро никак не может найти себе место и собирает обеспокоенные взгляды коллег. Это случается в 15:34. Потом она даже не сможет вспомнить, почему точное время так остро врезается в память. Это случается, когда вдруг появляется вся словно взорванная Орн, просит включить телевизор и кидает на Лалису такой взгляд, от которого тут же жутко, до физической боли заходится сердце. Лалиса знает — это произошло. Это что-то непоправимое, что-то ужасное с ней уже произошло. А потом дурацкий стакан воды, из которого она поливает свой кактус, с таким страшным звуком ударяется об пол и разлетается вдребезги. И эти осколки везде — в сердце, в груди, везде. Господи, они в ней абсолютно везде. Потому что «машина известного бизнесмена Тора Лиратанакатжона попала в аварию». Потому что «водитель и пассажир погибли». Лалиса не хочет слушать. Лалиса не будет слушать. Это не может быть он. Слышишь ты, грёбаный Бог, её он просто не может умереть. Её он, чёрт возьми, не имеет никакого права умирать раньше неё. Лалису пытаются успокоить, пытаются остановить — к чёрту всех. Она знает только одно место на этой планете, где ей нужно быть сейчас. Лалиса смаргивает слёзы, вдавливая педаль газа ещё сильнее. Нарушая очередной список правил движения. Она нарушит их все, если потребуется. Плевать. Лалиса не станет плакать. Ни за что не станет плакать. Потому что он есть. Его не может не быть. Кто-то поставил её мир на паузу. Кто-то перевернул всё вверх тормашками. А она всего лишь робот с единственной функцией механизма — из точки А в точку В. Потому что в точке В он. Ты должен быть живым в идиотской точке В, ты слышишь. Ты должен. Когда ей говорят, что произошла ошибка, какая-то чёртова накладка, ужасное недоразумение, мир резко снимается с паузы и весь, такой огромный, летит прямо на неё. Лалиса не выдерживает, ломается. Сползает вниз по стене, прячет лицо в страшно дрожащих ладонях и не может сдержать рыданий. Настолько надрывных, громких, что проходящая мимо медсестра обеспокоенно спрашивает, не болит ли у неё что-то. У неё болит. У неё он болит. Нестерпимо. Везде. Во всём изломанном организме. Она всё-таки не смогла — научиться без него жить, без него быть. Она до сих пор его — своей каждой надорванной клеткой. У неё ничего не получилось. Понимание очевидного острое, как лезвие бритвы — интуиция была права. Непоправимое с ней всё же произошло. Вот только совсем не сегодня, нет. Несколько лет назад, когда она, дурочка, сказала, что хочет такие же губы, а он взял и ответил, что она может взять его губы себе. Сегодня лишь ткнуло лицом в бескомпромиссное, правдивое — глупая идиотка, ты позволишь ему всё, что он попросит. Лалиса не знает, почему так. Почему готова простить ему отца, готова простить ему свалившуюся с инсультом, парализованную теперь мать. Почему готова забыть ему свою разрушенную семью. Готова предать и растоптать все свои обещания и принципы. Ну, почему так. Почему он вдруг взял и заслонил собой весь мир. Лалиса правда не знает. Она знает лишь, что вот так оно бывает, вот так оно чувствуется, когда совсем без него. И это страшнее, это больнее всего, что может быть. День — 341, время — 23:30. Лалиса обнаруживает его там же, где и в прошлый раз. Словно он всегда оставался там, чтобы она всегда знала, где сможет его найти. У них друг к другу хроническая зависимость, и это, к сожалению, как оказалось, неоперабельно. Прошёл почти целый чёртов год, а он так и не сменил код замка. Он всё ещё ждёт — что она найдёт его. Осознание этого прицельно бьёт под рёбра слева. — Умоляю, скажи, что это на самом деле ты, — что-то в интонации его голоса, в этой хрипотце, как будто не разговаривал веками, а теперь вот снова может, буквально кричит о том, что действительно — у-мо-ля-ет. Для того, чтобы подойти ближе и оседлать его сидящего на диване и пристально, буквально под дых, наблюдающего за ней, Лалисе не нужно спрашивать разрешения. Потому что он весь для неё. Всегда. Во всех смыслах. В этом правда их огромного разрушающего чувства — они вгрызлись друг другу в глотки. И теперь только или умереть от кровопотери, или вот так — до конца намертво друг к другу. — Это на самом деле я. Ты только больше не говори ничего, просто целуй меня. И словно сорванные с тормозов столкнуться друг с другом ртами, руками и телами. Всеми собой. Впиться животно — почти до сломанных позвоночников, до красных отметин, будущих чудовищных синяков. Тыкаться слепо носами и дышать друг другом бешено. И шептать до содранных связок свои рвущиеся из самого нутра одержимости. А потом взять и задохнуться просто от вида её тёмных твёрдых сосков, от того, как восхитительно они упираются в его ладони. Не в состоянии даже стонать, просто пожирать её взглядом — физически осязаемым. Хрипло давиться бахающим в глотке сердцем и захлёбываться ощущением её голой кожи на своей голой коже. Чувствовать её буквально всю на пальцах. Довести до края и взять без остатка всего лишь большим, средним и указательным. А потом сойти, нахрен, с ума, чудовищно улететь со своей орбиты прямо в открытый космос от её тихого стона и мягкого тычка губ как раз туда — где яростно колотится в её честь сердце. Так остро, как ножом по горлу, когда Лалиса сама берёт его в руку и направляет, когда головка упирается между её разведённых для него ног. Когда обжигает его своей голой нежностью, готовой к нему влажностью. И дальше со всей ёбаной силы наотмашь, потому что невозможно терпеть, потому что насаживает её на себя до самого конца, до её густых стонов слепо в шею, страшно долбящих по вменяемости. Ещё и ещё. Вот так двигаться в ней, быть в ней, вот так каждым вдохом и выдохом друг в друга — это наркотическая зависимость. Это до рассинхрона в глазах. Это животная потребность. Каждый новый толчок вколачивает, толкает Лалису к пропасти, Тор чувствует, как она начинает сжиматься вокруг него, и ему приходится немыслимым усилием воли заставить себя продолжать, а не кончить прямо сейчас от того, как она давит на него, как стонет, как рвано дышит для него. Как зовёт по имени. А потом вдруг замирает на выдохе, ударяясь с ним глаза в глаза, позволяя увидеть в них во всех подробностях, как раскалывается от удовольствия. И это самое чистое, самое искреннее, что он когда-либо наблюдал. Это взрывает нутро мурашками. Это вырубает сознание. Он понимает, что последние толчки в неё слишком сильные и агрессивные, но ничего не может с этим поделать. Потому что его ведут инстинкты. Потому что сейчас он уже не знает, кто он и что он. Он знает только то, что ему вот настолько, вот до такой степени и с такой силой необходимо в неё. День — 0, время — 00:05. Нужно задать вопрос. Тот самый, от ответа на который можно скулить и дохнуть из-за несовместимых с жизнью травм. Нужно найти в себе силы приставить дуло к виску и нажать на курок. — Лили... ты ведь останешься? — Останусь. — И утром будешь? — Буду. Глубокий вдох, как перед прыжком с немыслимой высоты, и: — А потом? — И потом буду. И всегда. Ты только целуй меня.