Овечка

Итак, сегодня мои ученики пройдут ряд испытаний. У-пу-пу, что же я им приготовил… Хаджиме спал. Спал, никого не трогал, и тут раздался голос Монокумы, преследующий его в ночных кошмарах. Разлепив глаза, Хината потянулся рукой к тумбочке, привычным движением пытаясь нащупать телефон. Но пальцы наткнулись лишь на оставленную вчера после ужина шоколадку со шпинатом. Р — разочарование. — Дорогие мои ученики! Всем привет! Как же я вас люблю! Быстро всем на площадь, если не явитесь — ваши кишочки будут намотаны вам на шею! Целую, Монокума. С этими словами экран телевизора снова почернел, а Хината со вздохом развернулся и пошаркал назад, в сторону площади. Зной переплавлял мозги в моцареллу. Жаркое солнце поднялось и зависло посередине неба. На площади собрались все — вот мелькают оранжевые волосы Махеру, всех обсирает Хиёко, а в центре толпы нетихонько матерится Фуюхико. Внимание Хинаты привлёк голос Нагито. Он патетически размахивал руками и почти кричал: — О, я так рад, что во всех вас, других учениках, прорастает надежда! Я такой счастливый, и такому мусору, как я, конечно же, недозволено смотреть на это! Я такой везучий! Я вижу, как в ваших душах появляется благодатный цветок надежды! Хаджиме издал что-то наподобие «ццц», но никто не расслышал, что именно. — Блять! Ёбаный Монокума, ёбаные все! Пиздец! Пидорас, заебись! — Это, кажется, в адрес Нагито. — Хуевые конкурсы! Пиздите все, пиздите! Хуесосы! Щель заткнул, Комаэда! Ёб твою ж мать, даже траханая свинка Пеппа умнее вас, ебло гондонное! Хината, куда ебёшься? Не сечёшь, я здесь стою! Сейчас выебу в рот! — В общем, мои дорогие ученики. У-пу-пу. Ваша линия испытаний начнётся через несколько минут, за которые я объясню вам правила. Они легки! Цель первая, как всегда: выжить. Цель вторая: съебаться с полосы испытаний сразу после её прохождения, иначе ваши глазки будут засунуты вам через жопу до самого желудка. И спец-условия: вы будете работать в парах! Назначаю! Чиаки Нанами — Сония Невермайнд! Миленько. Вторые. Пеко Пекояма — Фуюхико Кузурю! — Ёёёёёёё ё ё ё ё ё ёёёёёёбать твоя ж жопа! Я её вые… — У-пу-пу. Дорогой Фуюхико, тут ты немножко проебался. Это ОНА будет ебать ТЕБЯ. Матриархат. Феминизм. Итак, третья пара! Махеру Коидзуми — Хиёко Сайонджи! Четвёртые. Нагито Комаэда — Хаджиме Хината! — Монокума заебись оттрахай себя до глотки через лапу нееееет! Хината, никогда! Уёбок! Гандон! Отъебу до печени! Ты мой! — Заткнулся, Фуюхико. Пятая пара. Гандам Танака — Казуичи Сода! — Эй, Монокака! Неправильно говоришь. Во-первых, он Гандон Аналка, а во-вторых, он Суицичи Мода! — Заебись, Хината! — донёсся вопль Кузурю. — Я все равно лучше ругаюсь! — Да что в хуй, что по хую, всё едино! — отозвалась с другого края площади Хиёко. — Зааааебаться всем! А шестая пара будет… Аканэ Овари — Некомару Нидай. Седьмые. Микан Цумики — Ибуки Миода. Начали, поехали. У-пу-пу, всем ебла! — Монокума, ты, блядское дерьмо, полуразложившийся хуй, гандон, уёбок, сын шлюхи и дворника, ахуевшее ебло! Крик Фуюхико потонул в густом тумане, появившемся на площади. Резервнику почему-то померещились пчёлки. У Хинаты болела башка. Она всегда болела после пробуждения, если он, конечно, просыпался. На запястья давило что-то, подозрительно похожее на верёвку. Сидел Хаджиме на полу, на чём-то мягком… Подушка? Плед? Циновка? Он не знал и знать не хотел. Внезапно поняв, что нихера он не видит, Хаджиме крайне гениально додумался до того, что глаза у него, скорее всего, завязаны. Чем-то тёмным. Чем-то пугающим. От этого Хинате стало крайне неуютно. Затем послышался шорох и открылась дверь, как мог судить по звукам Хината. — Тихо, это всего лишь я, — прошептал кто-то ему на ухо. Чьи-то руки опустились на плечи Хаджиме, скользнули по шее, перескакивая на лицо. Пальцы быстро перебрали пряди каштановых волос, горячее дыхание опалило бледную кожу щеки. Завязанные глаза приятного ситуации не прибавляли, особенно если учитывать, что в мозгу Хинаты билась поверхностная жилка первобытного ужаса. «Страх, страх», твердила она. — «Нам страшно, Хаджиме! Страшно! Очень!» Хината попробовал что-то сказать, но тут же почувствовал, как властная рука пихает ему в рот что-то, закупоривающее нёбо и не дающее возможности говорить. Потом руки спустились вниз, по спине и чуть ниже, сопровождаясь хищным шёпотом: — Ты не можешь говорить, потому что овечки не говорят, Хината. Видишь ли, они спокойно ждут, пока придёт волк… Первобытный инстинкт внутри Хаджиме взвыл дурным голосом, но сознание крепилось и для пущей наглядности решило продемонстрировать свою полную невменяемость. Казалось бы, что такого? Тебя похитили, связали, лишили возможности кричать, руки связаны, под задницей хвост… Хвост? И ты должен молчать, чтобы тебя не убили. В большинстве детективных романов, прочитанных Хинатой, было три исхода: либо герой сопротивлялся и освобождался, либо сопротивлялся и был убит, либо не сопротивлялся и был убит. А четвёртого не было. И сейчас он сидел, тупо смотря в черноту, и пытался понять, что ему делать. — Тффы кхфого тхтут овффечхкой назххфвал? — фыркает он сквозь кляп, дёргая руками и ногами. — Тебя, если не слышно, повторю. Ты — овечка. — Шёпот елозит по пояснице Хаджиме. Почему-то последнему становится стыдно, и он ощущает, как пунцовеет его шея. — Я тфебфе тхут не овффхечкха! — возмущается Хината. От мысли, что в любой момент этот страшный кто-то может откусить палец или что поважнее, душа тихонько тренькает и уходит в пятки, но зато психике становится немного легче. — Б — Безрассудство, — злорадно шипит Хинате в ключицу его мучитель, его длинные пальцы поскользили по волосам Хаджиме. — А у овечек есть рожк… Стааааап! В голове Хаджиме что-то появилось, но он тут же потерял ускользающую догадку. — Хрясь! — это люстра или лампа прямо за спиной резервника сорвалась с потолка и разлетелась по комнате осколками. Один из них задел плечо Хинаты. Алой каплей выступила кровь. — Я такой невезучий! — сказал голос. Хаджиме закашлялся и попытался выплюнуть кляп, но потерпел сокрушительную неудачу, достигнув лишь боли в языке. — Нагхито, отфпустфи мхеня, скхотхина тфы сутхфулая! — Ай, как грубо! Овечки не должны грубить волкам, запомни это, Хината, ты, жвачное животное. А памятку я тебе оставлю, не бойся. И ещё. Овечки ходят на верёвочке, но, к сожалению, верёвочки у нас кончились. Зато остался ошейник! — Радостно заключил Нагито. — Чхто этхо ты тхут раскхомфандовался? — Время одеть ошейник! Овечка стала слишком непослушной! — пропел Комаэда, шагая куда-то влево. Потом Хаджиме услышал хруст, как будто распаковывают подарочную бумагу. И снова шаги. — Я предпочитаю чёрные ошейники для овечек. Ой, что-то я совсем заболтался, овечки не говорят, — сделал нажим на последние два слова Нагито. Холодные пальцы обхватили руку Хинаты, заставляя того пискнуть и вырвать запястье из захвата. Руки счастливчика опустились на шею Хаджиме, немного её сдавливая. Резервник не стал сдерживаться и со всей дури своего подсознания ёбнулся лбом о нос мучителя. Этот манёвр дал ему пару лишних секунд, которые он потратил на бесплодные попытки освободить руки. Он совершенно не к месту припомнил, что, если тебе связывают запястья, нужно поставить пальцы аркой, чтобы при затягивании узла осталось больше места, через которое можно будет вытянуть руки. — Ай-яй-яй, как нехорошо ты меня наёбнул. Овечкам такое непозволительно, особенно тебе. Поэтому мы немного прогуляемся, чтобы другие увидели, какой ты норовистый. Нехорошо так поступать, Хината. Хаджиме прошиб холодный пот, затем горячий пот, а тем временем удивительно сильный Нагито-таки одел на Хинату ошейник. Разум последнего отказывался принимать очевидное. — Нагхито-кхун, можхет, мы рефшим прхоблемфу мирхно? — сделал неимоверное усилие Хаджиме. — Как? Прости, не услышал, что-то сегодня птицы громко поют, — беззаботно откликнулся Комаэда, опять хрустя чем-то. — Сейчас пойдём гулять. Нагито взял Хинату за ошейник, мягко, но настойчиво потянул вверх. Резервник вцепился руками в гладкий пол, прижимаясь к паркету всем телом. Тогда счастливчик дёрнул Хаджиме вбок, так, что тот оставил на лаковом покрытии пола неглубокие царапины от ногтей. — А давай я развяжу тебе глаза? — неожиданно вкрадчиво спросил Нагито и ослабил хватку. Хаджиме яро закивал головой, не отцепляясь от паркета. Комаэда грустно вздохнул. — Только, боюсь, придётся встать. Ну не сидеть же тебе. Хината задумался, но ненадолго. Постоянная темнота пугала, и он предполагал, что действительность будет не такой ужасной. Нехотя поднявшись на ноги, он был сброшен обратно на пол сильными руками Комаэды. — Сиди, — грозно цыкнул он на Хаджиме. Тот покорно сел, поскольку не видел в этом ничего зазорного. Через пару секунд темнота отступила. Проморгавшись, резервник понял, что находится он в сумрачной комнате без окон. На потолке висела люстра. Вторая её часть покоилась посреди комнаты на полу, разбитая вдребезги. Подняв взгляд, Хината столкнулся с пронзительным холодным взглядом Нагито. Потом он резко осознал, что тот совершенно голый, если не считать длинного светло-серого пушистого волчьего хвоста, обёрнутого вокруг бёдер. Затем Хаджиме понял, что кляп всё ещё у него во рту. А третьим пунктом было то, что Комаэда на тридцать сантиметров его выше. Это Хината переварил, когда снова встал. За те пару секунд, пока он стоял, он успел углядеть довольно значимый перепад в его росте и росте Нагито. Далее последовал больный тычок и дружеская встреча с таким уже любимым паркетным полом. — Ты что, ёбнулся, пихаться тут? — зашипел он, поднимаясь обратно на ноги и отступая на пару шагов. Кляп валялся рядом — во время падения он выпал. — Это кто ещё тут ёбнулся, — сверкнул глазами Комаэда и шагнул вперёд. Скоро, несмотря на сопротивление, Хаджиме уже лежал на полу на спине. — Овечки не сопротивляются волкам, — напомнил Нагито и пошевелил пушистыми волчьими ушками. — У-пу-пу, привет. Я немного опоздал. В общем, есть хищники и безобидные травоядные, — захихикал Монокума, потирая лапы. — Ещё грызуны. Я вижу, вам объяснение уже не требуется. Хиёко, твоя фантазия меня пугает. Нагито, кого я вижу! Ты уже придумал план? Всё хорошо. Нагито уединился в сумрачном углу комнаты, а через пару минут вышел одетым в свою обычную одежду. К сожалению, хвост и уши никуда не пропали, как надеялся Хината. Они лишь стали больше выделяться на фоне зелёной куртки. Подойдя к Хаджиме, счастливчик протянул руку и пристегнул к ошейнику длинную цепочку. Потом потянул резервника к двери. Тот упирался и всячески старался освободиться. Когда он взбрыкнул особо сильно и задел локтем многострадальный нос Комаэды, волк схватил его за плечо и, сильно сжав, притянул к себе. — Ай-яй-яй, сейчас отдам тебя Гандому, он откусит тебе ногу, — пожурил он Хинату и поставил обратно. Отчего-то Хаджиме трясло. Может, потому что он овечка? Маленькая, пугливая овечка перед большим, сильным, хитрым, пошлым волком? — Никуда я не иду! — запротивился резервник, перетягивая поводок на свою сторону. — Мне и тут хорошо! — Не спорю, хорошо, — прошипел Нагито, — но если ты не пойдёшь, ты пожалеешь, что существуешь, обещаю. «Это сон, кошмар, мой обычный сон, как всегда, это всё длинный сон.» Как в полусне, Хината шагнул назад и упёрся спиной в ужасно холодную и ужасно чужую стену. — Я предупредил, ай-яй-яй, — поцокал языком Комаэда. Он одним большим шагом покрыл расстояние от центра комнаты до Хаджиме и вжал резервника в стену, сжимая его предплечья до синяков. Потом в дело пошла цепочка. Она метко рассекала воздух и с тонким свистом впечатывалась в нежную кожу спины Хинаты, оставляя на ней красные полосы. Нагито хлестал Хаджиме до полубессознательного состояния, и только после того, как тот сполз на пол со стоном, волк остановился. Потом легко потянул резервника за волосы и закусил кожу на его щеке почти до крови. Тот вскрикнул. Комаэда обернул его в куртку, которую снял с себя, и взял жертву на руки. Потом вышел из комнаты и на улицу. Там, на площади, уже прогуливались другие пары. Спина Хаджиме нещадно горела. Следы от цепочки останутся даже после обработки, подумал резервник. Солнце пекло, как и раньше. Некоторое время Нагито носил Хаджиме на руках, потом опустил на землю и лёгким тычком заставил следовать за ним. Походив по площади, Комаэда дёрнул Хинату к себе, оставляя на коже его руки багровый отпечаток ладони. Он грубо ткнул Хаджиме, потянув его в сторону магазина. Когда они обошли здание… Туман медленно рассеялся. На площади стояли немного дезориентированные подростки. Некоторые голые, некоторые в чужих вещах. — Хаджиме! — орёт с другого края площади Фуюхико. — Надеюсь, ты приберёг свою девственность для меня? — Конечно нет, Кузурю, — со смешком откликается Комаэда. — У-пу-пу, а врать нехорошо!