Часть 1
18 января 2021 г., 22:09
Примечания:
Спасибо автору заявки!
(Если он вообще доберётся до работы спустя столько лет...)
Заранее прошу прощения за своеволие: кое-что я и правда изменила.
Уилл намеренно подъезжает к дому с той стороны, на которую не выходят окна. Силой мысли пытается заставить машину создавать как можно меньше шума, хотя прекрасно знает, что чёрная «Ауди» движется абсолютно бесшумно, почти крадучись.
К тому же, тот, кто ждёт засады, всегда её обнаружит — вне зависимости от способа маскировки или тщательности сокрытия следов. Если Ганнибал начеку — он увидел, услышал или интуитивно ощутил автомобиль Уилла за несколько миль отсюда, а значит, необходимость прятаться отпадает сама собой. И всё же в противном случае, вероятность наступления которого неумолимо стремится к нулю, у Уилла появится возможность поиграться в настоящего действующего агента ФБР и задержать одного из самых разыскиваемых преступников США.
И что, чёрт подери, прикажете делать в таком случае? С криками бежать в местную полицию? Скверная идея. Звонить Джеку? Ещё хуже. Ждать? Надеть розовые очки избегания? Выйти в магазин и покинуть страну, не оставив никакой записки? Что ему делать?
Уилл сжимает пальцы на рулевом колесе, приказывая себе думать быстрее. У него остаётся не так много времени, и каждую секунду стоит использовать с пользой для дела.
Ладно. Хорошо. Гипотетически, будь Уилл заурядным Джонни Смитом — примерным гражданином, который ревностно соблюдает все американские законы и не обладает никакими девиантными хобби, связанными с убийствами, — вот тогда (может быть) он бы и заявил о том, что его муж — Чесапикский Потрошитель. Уилл неуверенно склоняется на сторону закона. Конечно, он любит Ганнибала, и оттого свежая новость кажется ему настолько обескураживающей. Это хуже, чем пощёчина или признание в измене. Это хуже, чем что угодно, и Уилла невероятно злит его ничтожное смехотворное положение в этой истории.
Он должен поговорить с Ганнибалом. Будь он мирным жителем в этой игровой партии, он бы поступил точно так же, разве что слегка опасаясь не пережить судную ночь. Но Уилл тоже мафия, и он не боится умереть от руки Ганнибала. Может быть, это избавит его от обязательства сидеть в тюрьме остаток жизни или пребывать в бесконечных бегах, постоянно подделывая документы. Может быть, так всё и должно закончиться. Но перед смертью он обязан узнать.
Скоро он будет дома.
Уилл лелеет медленно хладеющую надежду на неожиданное появление. Он едва не панически хочет произвести впечатление — что-то вроде дурацкого чувства на первом свидании. Сегодня он уже побывал в шкуре шокированного до глубины души человека. Как выяснилось, шок плохо сказывается на Уилле: на эмоциях он выходит на внеплановую охоту. Внеплановую, спонтанную, продуманную лишь схематично и потому смертельно опасную для ведущего двойную жизнь преподавателя из Куантико.
Сегодня вечером, под влиянием бурной волны неконтролируемых эмоций, он вполне мог оставить кучу улик. Быть может, даже несколько отпечатков пальцев. Он мог засветиться или привлечь чьё-то внимание. Он был способен на что угодно и, честно говоря, не слишком хорошо помнит, что именно сделал с тем (или теми?), кто попался ему под горячую руку. Произошедшее сливалось в единый поток из крови, снега, сдавленных криков, треска вспарываемой одежды и чавканья плоти. Ничего больше в сознании Уилла не отпечаталось. Это нетипично. И даже ненормально, если можно упоминать норму в такой ситуации.
Ну а самое ужасное заключается в том, что перспектива быть опознанным и пойманным на данный момент беспокоит Уилла меньше всего на свете. Сейчас у него есть другая проблема, которая, скорее всего, уже ждёт его на ужин, затачивая ножи в перерывах между приготовлением блюд. Ещё у Уилла есть куча вопросов, на которые этой проблеме лучше сочинить убедительные ответы. Если проблема, конечно, не хочет получить пулю в плечо или живот.
Уилл ловит свой угрюмый взгляд в зеркале заднего вида. Зрачки сверкают в полумраке, как серебряные монеты, брови нахмурены, в уголках глаз, ближе к переносью, залегают привычные тени, придающие лицу некоторую болезненную усталость. Уилл давно избавился от бессонницы, однако его внешний вид об этом свидетельствовать почему-то отказывается.
Уилл тянется к зеркалу рукой, поправляет его и старается больше на себя не смотреть. Жутко болят челюсть и прикушенный язык: судя по всему, последний ягнёнок оказался весьма строптивым. Возможно, через некоторое время, когда он разберётся с Ганнибалом, он сможет вспомнить, как провёл прошедшие несколько часов. В данный же момент это не имеет никакого значения.
Уилл осторожно паркуется, дёргает рычаг ручника и выдыхает так, будто снимает тяжёлую ношу с плеч. Смотрит на собственный дом, отстранённый и мрачный с этой стороны, неосвещённой уличным фонарём. Неужели он был настолько слеп? Или глуп? Как он мог проглядеть настолько очевидную истину? И закономерный вопрос: проглядел ли её в свою очередь Ганнибал или просто услужливо молчал в своей любимой манипулятивной манере, выжидая удобный момент?
С одной стороны, Уилл надеется, что честные ответы получит быстро и желательно без использования подручных пыточных средств. С другой стороны, он обещает себе не жалеть пули, если Ганнибал пустится в витиеватые метафоричные объяснения. А он почти наверняка пустится.
Уилл тянет ручку бардачка и раскрывает его серую пасть. На подложке из сложенных вдвое бумаг лежат три вещи, без которых он не представляет своей жизни. Обручальное кольцо — его он всегда снимает перед любыми, даже удивительно импульсивными, убийствами, чтобы каждый раз не вычищать красивую гравировку на обратной стороне. Amantes amentes. Возлюбленные — безумцы. Уилл недолго рассматривает поблёскивающее кольцо в тусклом свете, потом вздыхает и надевает его на левую руку. Так он чувствует себя увереннее. В любых обстоятельствах.
Затем приходит очередь обезболивающего. Уилл жадно глотает две таблетки сразу, не запивая, словно горькие леденцы, и возвращает упаковку на место. Если повезёт, она ему сегодня ещё пригодится.
Прежде чем достать пистолет, Уилл несколько долгих минут сидит неподвижно, изображая каменную статую. Откровенно говоря, прямо сейчас он бы не отказался обратиться в камень или заледенеть. Не думать, не чувствовать, не знать. И всё-таки он берёт из бардачка пистолет, пробует рукой холодный металл, проверяет обойму, вгоняет её обратно и затыкает оружие за пояс штанов на уровне поясницы. Он готов. Что бы ни случилось в том доме, который он привык называть своим, он готов. К чему угодно.
«Я себя переоцениваю», — от этой мысли к горлу Уилла подкатывает ком горького разочарования, и его мозг пылает от осознания правды. Не он один хранит тайну, которую не стоит раскрывать. Ведь парнем, которого Уилл тщетно пытался поймать в течение нескольких лет и считал своим личным конкурентом, оказался его собственный муж. И если это не трагикомичная ирония, то он не знает, что это такое.
Уилл открывает дверь «Ауди» и выходит наружу.
***
По одной походке Джека Кроуфорда понятно, что дела совсем плохи. Он, словно разъярённый гризли, шагает через столовую, выискивая среди группок агентов ФБР, которые похожи на объединения старшеклассников по интересам и статусам, одного-единственного Уилла Грэма. Он, как типичный школьный изгой, имеет обыкновение сидеть в одиночестве, если его не навестит Алана. Уилл замечает Джека издалека, когда тот ещё грозно осматривается. Уилл отодвигает от себя недоеденный домашний обед — всё равно нет аппетита — и надевает очки в ожидании папки с уликами, которую Джек держит в правой руке. — Надо ехать, — коротко сообщает он, когда обнаруживает Уилла и подходит к нему достаточно близко. Джек в верхней одежде, по которой ещё скатываются капли талого снега. К этому моменту Уилл уже набрасывает куртку на плечи. — Извини, что прервал, — спохватывается Джек, кивнув в сторону столовых приборов, хотя в его голосе Уилл не слышит никакого раскаяния. — Дело действительно срочное. — Это он? — спрашивает Уилл на ходу. — Снова? — Я хочу, чтобы ты увидел всё сам, — терпеливо отвечает Джек, приоткрывая для Уилла дверь, ведущую на парковку за зданием Бюро. Уилл проглатывает протест и молча садится в машину. У него нехорошее предчувствие, которое редко его подводит, но он не позволяет ему повлиять на беспрекословный профессионализм. Для профайлера важно сохранить холодный рассудок и остаться бесстрастным по отношению к личности преступника, портрет которого он составляет, пускай уже несколько десятков месяцев кряду. По пути к месту убийства — Уилл уверен, что это именно оно, — Джек упорно молчит. Тишину нарушают городской шум, рёв мотора и полицейская сирена, которая позволяет Джеку без зазрения совести превышать скорость. Уилл пользуется возможностью вспомнить все выводы, которые он успел сделать по поводу этого скрытного, вёрткого и хитрого сукиного сына, окрещённого всеми газетами Мэриленда Чесапикским Потрошителем. Уилл прикрывает глаза и воскрешает воспоминания, собираясь слепить из них обновлённый профиль. Рано или поздно, по ошибке или намеренно Потрошитель расскажет о себе нечто настолько личное, что Уилл тут же укажет на подозреваемого и попадёт в яблочко. А ещё попутно он избавится от потенциального соперника — в одном парке не бывает двух убийц, так же как и на одной кухне не бывает двух поваров. Итак, субъект определённо белый, среднего возраста, с высоким уровнем IQ и такими же высокими ожиданиями и требованиями. Он смахивает на психопата, хотя Уилл не решается ставить окончательный диагноз: Потрошитель ловко манипулирует, использует и никогда не чувствует вины за содеянное. Он насмехается над теми, кого убивает. А ещё, по-видимому, он их ест. Это не обезумевший поклонник Джеффри Дамера или Вампира из Сакраменто, он не делает мерзкое сальное варево, а обставляет всё согласно правилам пафосного театрального действа. Уилл старательно вспоминает детали прошлых дел, которые он связывал с Потрошителем, и мысленно готовится к новой порции утончённых унижений. Убийства, совершённые этим человеком, Уилл с недавних пор воспринимает как личные оскорбления. Чесапикский Потрошитель смеётся над местной полицией, несколькими отделами ФБР и конкретно над ним, тоже имеющим опыт в сокрытии нежелательных фактов в своей обширной биографии. Уилл какое-то время даже подумывает над тем, чтобы внимательнее присмотреться к служителям закона: быть может, один из них перенял тактику идеального прикрытия самого Уилла. В конце концов он отбрасывает эту идею. Потрошитель не подходит под тот типаж серийных убийц, которые тащатся от копов и власти, которая им дарована. Он — больше эстет, чьи связи с органами довольно поверхностны и холодны. В то же время он явно следит за ходом следствия, пускай и не реагирует на старания Уилла установить с ним контакт при помощи СМИ. Уилл удивляется тому факту, что Джек везёт его вглубь Балтимора, петляя по улицам с яркими жилыми домами. Чесапикский Потрошитель променял удобную лесистую местность, которую вынужден делить с Уиллом, на тесное городское пространство? Что ж, тем легче будет его вычислить. Наверняка полиция уже опрашивает нескольких свидетелей, а кто-нибудь из них даст ценные показания, которые наконец сведут Уилла с убийцей. Ему не терпится взглянуть на этого мужчину, чёткий образ которого он выстроил в своём сознании, закованным в наручники и ожидающим приговора в зале суда. Это будет триумф, профессиональный и личный, и Уилл не может лишить себя подобного удовольствия. Они с Потрошителем уже давно заигрывают друг с другом таким нестандартным способом, но им пора остановиться. В одном парке не бывает двух убийц. Признаться честно, дело Потрошителя заставляет Уилла всё больше пропадать в Бюро и всё чаще задерживаться на работе, что явно отражается на их отношениях с Ганнибалом. Уилл не может поверить, что стал тем самым одержимым копом из телесериалов, который разрушает брак ради непойманного убийцы и нераскрытого преступления. Ну ничего. Он уже близко: буквально наступает Потрошителю на пятки. Осталось лишь протянуть руку, схватить за рукав и увидеть его лицо. А как только Потрошитель окажется за решёткой или на принудительном лечении, Уилл возьмёт отпуск и вернётся домой. Он знает, как загладить вину перед Ганнибалом. Джек останавливается где-то на окраине Бутчерс Хилл. Перед многоквартирным кирпичным домом люди стоят вперемешку: полицейские и гражданские. Те и другие явно напуганы. — Кевин и Мэри Маккарти, убиты этой ночью, — говорит Джек, отстёгивая ремень безопасности и вылезая из машины. — Обоим не исполнилось и тридцати. Детей нет. Их обнаружила мать Кевина, которая планировала навестить сына и невестку. Уилл приподнимает сигнальную ленту и вслед за Джеком Кроуфордом входит во двор, лавируя между опрашиваемыми соседями. К ним решается было подойти молодой полицейский, но Джек отзывает того одним властным жестом руки, и Уилл благодарен ему за участие. Никто другой не знает, каким образом строится работа Уилла, так хорошо, как это знает Джек. На первом этаже толпятся эксперты с камерами и пластиковыми пакетами для вещественных улик. Уилл мимоходом здоровается с Прайсом и Зеллером. — Тела наверху, — Джек указывает на лестницу, с трудом продвигаясь через скопления людей в крохотной кухне. — Там ничего не трогали. Тебе пять минут, потом они набросятся на эту спальню, как стервятники на мертвечину. Уилл кивает и ставит ногу на первую ступень. Что-то внутри внезапно начинает сопротивляться. Оно умоляет Уилла остановиться, развернуться и никогда больше не входить в этот дом по доброй воле или по принуждению. Это странно, и Уилл начинает чувствовать себя болезненно: пересыхает во рту, потеют ладони. Уилл вытирает их о штаны и двигается дальше, навстречу месту преступления, которое ему предстоит анализировать. Он не должен испытывать страх перед мёртвыми — не с его опытом. По мере приближения к чужой спальне сердце Уилла замедляется. А когда он поворачивает ручку и приоткрывает дверь, оно и вовсе на мгновенье перестаёт стучать. Уилл смотрит на них, облачённых в красное и золотое, аккуратно подвешенных на крюках ровно так, как Густав Климт расположил двух своих героев на знаменитом полотне. Высокий мужчина наклоняется над прекрасной девушкой и крадёт поцелуй с её румяной щеки. Её глаза закрыты, мышцы лица расслаблены. Она умерла умиротворённой. Их пальцы переплетены, в их волосах — мелкие голубые и белые цветы. Роль весенне-летней поляны играет постель с цветастыми простынями. Он учёл даже это. Они, укрытые золотистыми переливающимися тканями, прекрасны и отдалены от всего остального мира. Это единение. Признание. И предложение. «Поцелуй», написанный Климтом, Чесапикский Потрошитель по-своему изображает специально для Уилла и наконец приоткрывает завесу тайны, скрывающую его личность. Уилл не нагоняет его — он сам поворачивается лицом и позволяет Уиллу не найти, но узнать его. Уилл отступает на шаг и чувствует, что ноги его не держат. Нет нужды проводить анализ и влезать в голову убийцы. Он и так всё знает. Выбирая репродукцию для спальни, они с Ганнибалом сошлись на «Поцелуе», хотя Уилл долго придерживался мнения, что ему уступили. Уилл знал: Ганнибалу не импонирует модерн, он больше за стилистику раннего Возрождения или на крайний случай за готику. Тем не менее, позже они много беседовали о ней за завтраком и в постели, над которой повесили работу Климта. — Выбор «Поцелуя» многое говорит о тебе, — как-то раз сказал Ганнибал, разливая кофе. — А я думал, ты знаешь меня от и до, — усмехнулся Уилл. — И ещё я знаю, как ты не любишь, когда тебя анализируют, поэтому воздержусь от ответа. — Мне просто понравилась цветовая палитра, — сказал Уилл, прикладывая губы к кромке чашки. — Будда явился людям в солнечных одеждах, — Ганнибал посмотрел Уиллу прямо в глаза. — В то же время апостола Иуду Искариота чаще всего изображали в жёлтом. Уилл рассмеялся. — Да, это действительно многое обо мне говорит. Он помнит этот утренний разговор так же хорошо, как сегодняшний вызов. Только вместо «Поцелуя», воплощения одухотворённой любви, над Уиллом нависает безвольная разлагающаяся плоть. Уилл тяжело опускается на софу прямо перед инсталляцией из трупов, словно перед подлинным шедевром в картинной галерее. Он трёт лицо, пытаясь прийти в себя. Он выдыхает, собираясь с мыслями и пытаясь абстрагироваться от того, кем ему приходится сознавшийся — но так и не раскаявшийся — убийца. Уилл попробует увидеть всю постановку его глазами. «Здесь нет ничего личного. Я не знаю их, и они не знают меня. Чета Маккарти — лишь изобразительное средство, лишь способ передать мою мысль и моё чувство». Уилл поднимает веки и сквозь ресницы внимательно смотрит на возлюбленных. Его привычный мир прогибается, деформируется под натиском Потрошителя. Под натиском Ганнибала. «Я врываюсь в их дом, нарушая идиллию тёплого вечера. Всё происходит быстро, и я не ощущаю привычного презрения. Я скорее вдохновлен и горячо обрадован выпавшей возможностью. Теперь я не одинок и всем существом стремлюсь выразить это через доступное мне искусство». «Мне не нужны кровь и обесчещивание. Я почти одновременно оглушаю обоих и ввожу критическую дозу пентотала натрия. Они должны быть податливыми, как глина или масло, когда я буду придавать им форму. Вскоре они умрут и вдохнут жизнь в холст, на котором сыграют главные роли». На языке Уилла, от корня до самого кончика, разливается горечь разочарования. Он видит руки Ганнибала, укутывающие трупы в солнечное золото, имитирующее фольгу с картины Климта. Он слышит запах его парфюма от «Армани», осевший на холодной плоти в ничтожно малых количествах, которые можно только воссоздать в памяти. Уилл фокусирует свет на Чесапикском Потрошителе, которого клялся поймать и обезвредить, и видит отражение Ганнибала, которому любовно преподнёс руку и сердце у алтаря. Портреты сходятся почти идеально, и это сродни самому жестокому предательству, сродни удару ножом в уязвимое сплетение нервов. — Грэм? Ты в порядке? Над Уиллом возвышается Джек — большой и мудрый, как лесная сова. Уиллу вдруг становится очень страшно: сейчас Джек всё поймёт. Это же так очевидно, так издевательски ясно. Доктор Ганнибал Лектер, законный муж Уилла, — Чесапикский Потрошитель, и он только что во всём сознался. Уилл встаёт так резко, что темнеет в глазах. Торопливо убирает очки. Джек недоумённо следит за его нервными движениями, которые не возвращались с тех пор, когда Уилл успешно прошёл курс психотерапии. — Уилл? Джек привык к странностям в его поведении на работе, и Уиллу не стоит выходить за рамки разумного. Вернее, неразумного. У каждого есть предел терпения, и, вероятно, Джек скоро достигнет своего. — Это символ, — хрипло отвечает Уилл. — Признание в любви и вместе с тем отречение. — От чего? — От кого, — поправляет его Уилл и вновь вытирает вспотевшие руки о штанины. Джек, щурясь, смотрит на тела Маккарти и, к облегчению Уилла, не может прочитать подсказку, выставленную напоказ вместе с экспонатом на прекрасной выставке смерти. Уилл позволяет себе залюбоваться работой мужа: каждая линия тел вторит штрихам на полотне Климта, каждая складка повторяет, при этом не копируя, сюжет картины. У неё две трактовки, и Уиллу по душе больше платоническая, чем эротически-сексуальная. Судя по тому, как Ганнибал воссоздал «Поцелуй», его точка зрения совпадает с видением Уилла. Помимо откровенно шокирующих фактов, Уилла поражает собственное смирение с превосходством того, кого он привык считать врагом. Ему не тягаться с Потрошителем в искусстве убивать. Уилл — достаточно умный, но настолько же посредственный, а Ганнибал... Всё, что выходит из-под его руки, несравненно, и это намертво вшито в его генетический код. Уилл не злится и не завидует. Он усиленно душит в себе медленно возрастающую жажду крови. — Ты всё ещё анализируешь или уже делаешь выводы? — торопит его Джек. — Пять минут истекли. — Он знает меня лично, Джек, — говорит Уилл, предполагая, сколько у него в распоряжении времени, чтобы разобраться с Ганнибалом. Одного вечера вполне должно хватить. — И передаёт горячий привет, — комментирует Джек, с сожалением глядя на трупы молодых людей. Они висят неподвижно. Мёртвый, забальзамированный поцелуй касается Уилла фантомными губами. Он принимает его приоткрытым ртом, уже зная, что делать дальше.***
Тревога утягивает Уилла под толщу воды, когда он подходит к порогу собственного дома. Пистолет упирается Уиллу в поясницу, и он убеждает себя, что использует оружие, если потребуется. Он не будет колебаться. Дело вовсе не в любви или привязанности. Свет горит в гостиной и столовой — как и обычно, когда Ганнибал берёт на себя приготовление ужина и ничего не предвещает беды. Знал ли Уилл, откуда берётся мясо? Разумеется, нет. Мог ли он догадаться? Трудно сказать. Может, ему и правда стоило чаще бывать рядом с Ганнибалом. Как ни странно, Уилл не чувствует тошноты или отвращения по поводу кулинарных и гастрономических предпочтений Ганнибала. Блюда из человечины не задевают Уилла, если подаются к столу открыто и без утайки. Враньё претит ему гораздо больше. «С другой стороны, я заслужил подобной кары ничуть не меньше, чем он, — думает Уилл, стоя у парадных дверей. — У меня ещё есть шанс остаться для него невинным профайлером и преподавателем в академии ФБР, и тогда... Возможно, тогда мне не придётся убивать его прямо за ужином». Но стал бы Ганнибал-Потрошитель раскрывать Уиллу правду таким интимным способом, если бы не был посвящён в его секрет? Маловероятно. Лишний риск ни к чему. Уилл едва не отступает назад, когда дверь распахивается и его встречает Ганнибал. Знакомый галстук, знакомый вечерний костюм на тот случай, если они ужинают вместе. Знакомая чёлка, аккуратно убранная за ухо, знакомая нежная полуулыбка. Незнаком Уиллу лишь его внутренний отклик на такую типичную для людей, живущих под одной крышей, встречу. Ему тоскливо от того, что они намереваются сделать. — Здравствуй, Уилл, — говорит Ганнибал просто и коротко, и, если он и испытывает хоть каплю дискомфорта, его голос этого не выдаёт. — Привет, — здоровается Уилл, продолжая стоять у порога, как незваный гость. За свои грехи он наказан дьявольски справедливо, ни грамма лишних душевных страданий. Он смотрит на мужа, оставляя в памяти свежий отпечаток — на всякий случай. На тот самый, если они больше не увидятся в этой жизни. Уилл долго раздумывает, стоит ли ставить вопрос ребром или подбираться к главному постепенно, тщательно смакуя прелюдию. Конечно же, его опережают. — Ты хочешь провести всю ночь на крыльце или доставишь мне удовольствие своим присутствием? — скорее предлагает, чем спрашивает Ганнибал, и Уилл принимает его приглашение на эту игру двух изощрённых разумов. «Хорошо. Значит, ведём себя так, будто ничего не случилось». — Как я могу тебе отказать, — Уилл вступает в теплоту дома, позволяет ей окутать себя со всех сторон. — Прости, я сегодня немного не в себе. Работа... — Все мы немного не в себе, — Ганнибал легко целует Уилла в висок, помогает снять пальто, ненавязчиво гладит по правому плечу. И Уилл, несмотря на последние новости и все сопутствующие им факторы, отмечает, что его тело покорно отзывается на эти прикосновения. Любовь — главная людская привычка, а от привычек, как известно, сложно отказаться. — Пахнет просто волшебно, — говорит Уилл, незаметно осматривая комнату. Он кажется расслабленным, но на деле внимателен как никогда. — Индейка в медово-горчичном соусе, — сообщает Ганнибал, протягивая ему треугольный бокал с мартини. — Простота — примитивная гарантия вкуса. — Спасибо. Уилл улыбается уголками губ, обхватывает пальцами стеклянную ножку, но отпивать и не думает. Рядом с обувной полкой стоит бутыль моющего средства «Амвэй», которой там быть не должно, и Уилл не уверен, что его содержимое сейчас не плещется в этом сверкающем бокале вместе с оливками на шпажке. Не факт, что Ганнибал опустится до такого низкого средневекового хода, как отравление алкоголя, однако Уилл решает пропустить аперитив, оставаясь начеку. Он проходит в столовую, с лёгким удивлением рассматривая изысканную сервировку. Столовых наборов всего два, но блюд столько, что хватило бы на весь поведенческий отдел. — Я забыл про день благодарения? — лукаво спрашивает Уилл. — К счастью, нет, — смеётся Ганнибал, и искры в его глазах настолько правдоподобные, что Уиллу трудно дышать. — У меня редко выдаются свободные от сеансов дни, поэтому я решил тебя побаловать. — Вот как? А в твой список балований случайно не входит вино отличной выдержки? — Уилл наглеет немного больше, чем следует, но не может остановиться: соблазн слишком велик. — Рад видеть тебя в настроении открыть новую бутылку Совиньон Блан. Ганнибал уходит, и Уилл незамедлительно пользуется моментом, чтобы вылить желтоватую жидкость из своего бокала в напольный цветочный горшок с метровым фикусом. «Прости, дружище, — думает он, усаживаясь за стол напротив места Ганнибала. — У тебя не было шансов». К тому времени как Ганнибал возвращается с бутылкой белого вина и разливает его на двоих, Уилл уже успевает найти несколько подручных предметов, которые сможет использовать для активной самообороны. Когда Ганнибал, как самый заботливый хозяин, принимается за нарезку индейки, ничто не выдаёт в нём подступающей бури, но Уилл чувствует: тучи сгущаются. Вот-вот прокатится первый раскат грома и вдалеке блеснёт изогнутая молния. А потом их утопят раскачивающиеся волны. — Ещё мартини, дорогой? — спрашивает Ганнибал, раскладывая пищу с тем же азартом, с каким, вероятно, снимает кровоточащее мясо с трупов. — Нет, спасибо, — вежливо отказывается Уилл, не переставая улыбаться. У него надолго пропадает аппетит. Ганнибал с любовью ставит перед Уиллом блюдо, к которому он, конечно же, ни за что не притронется первым, и забирает его пустой бокал. Уилл ловит хитрый понимающий взгляд мужа, когда он позволяет себе колкость и съедает все оливки, оставшиеся на шпажке. Уилл не обращает внимания на очевидное ехидство. Его больше беспокоит состояние фикуса, которому он нечаянно обеспечил сомнительную питательную добавку. Напряжение наполняет комнату, когда Ганнибал устраивается напротив. Уилл следит за его ухоженными руками, чтобы они не завладели ножом, собираясь нарезать кого-то более крупного и более живого, чем поданная к столу индейка. Уилл, однако, перестаёт бояться, что его отравят, поэтому тоже наклоняется над тарелкой. Пикантный соус наверняка изумительно подчёркивает сочный вкус птицы, но Уиллу не до этого. Он слишком сосредоточен, чтобы наслаждаться ужином в полной мере. Он потягивает Совиньон Блан и осторожно прерывает молчание, надеясь отвлечь Ганнибала при помощи первой попавшейся темы: — Ты ещё консультируешь Франклина? — Да, — кивает Ганнибал. — Успехи пока настолько ничтожны, что мне совестно о них говорить. Франклин напуган самой жизнью, а это очень трудно исправить. — Он несколько раз звонил тебе домой, — вполне серьёзно говорит Уилл, но глаза его смеются. — Я брал трубку. — Он отчаялся в своём желании завести друга, — вздыхает Ганнибал. — Мне стоит беспокоиться? — Уилл не упускает последнего шанса поиздеваться. — Ни в коем случае, — Ганнибал отвечает ему сдержанной улыбкой. — Тебе стоит лишь быть настороже. Всегда. Подобно мангусту, выжидающему момент для атаки на кобру. — Франклин не похож на кобру. — Франклин — ягнёнок, который до смерти боится затаившегося рядом льва. — Вполне разумное поведение для ягнёнка, который не хочет умереть. Но мангусты тоже боятся. — Уилл делает ещё глоток. — Льва, который носит овечью шкуру, стоит бояться и другим львам. Маска Ганнибала Лектера, уважаемого психиатра и любящего мужа, осыпается прямо ему на колени, и под зияющими трещинами угадываются очертания львиной пасти. Уилл глядит на Ганнибала почти провокационно, готовый сейчас же броситься в неравный бой. Что ж, у мангуста за пазухой припрятано несколько пистолетных обойм. Одними зубами и когтями льва не одолеешь. — Ещё вина? — спрашивает Уилл, и его беспокойство разом улетучивается, уступая место холодному расчёту. — Не откажусь. Уилл хочет кое-что проверить. Он убирает тканевую салфетку, берёт бутылку и огибает стол, останавливаясь рядом с Ганнибалом. Его кожу покалывает от внутреннего напряжения, и он еле сдерживается, чтобы не кусать губы. Уилл очарованно смотрит на пальцы Ганнибала, крепко сжимающие столовый нож, и, понижая голос до полушёпота, говорит: — Вот почему ты следишь за состоянием ногтей. Под ними скапливается запёкшаяся кровь. — А ты? — спустя несколько секунд спрашивает Ганнибал, нисколько не смутившись. — А я предпочитаю перчатки, — говорит Уилл и отпускает бутылку вина в свободный полёт. Стекло в пузырящейся кисло-сладкой пене со звоном разлетается по полу. Персидский ковёр быстро намокает, поглощая часть разлитого вина. Уилл снова смотрит на Ганнибала, и с восхищением наблюдает, как яростный огонь разгорается в его тёмных глазах. Уилл давно знает, что Ганнибала можно прочитать только по глазам. Остальные мимические сигналы и выражения он умело контролирует. Уилл делает шаг назад, когда лужа подступает к носкам его ботинок. Ганнибал не отрывает от него взгляда. — Я уберу, — бросают они одновременно, и Уилл тут же скрывается в ближайшем дверном проёме. За углом он достаёт пистолет из-под пиджака, снимает рычажок предохранителя, выступает чуть вперёд и... не успевает даже прицелиться. Движения почти нет — один резкий звук, и дверной косяк разлетается в щепки от брошенного ножа. Уилл внимательнее приглядывается к лезвию, не имеющему ничего общего с их столовым серебром. Кажется, он упустил существование множества тайников в пределах своего дома. Он нисколько не удивится, если в следующую минуту Ганнибал метнёт лесничий топор, который достанет из-под специальной половицы. Уилл еле дышит. Ему стоит сменить позицию, если он ещё желает выйти из схватки победителем. Он группируется для переката к посудной полке — удобное положение для обстрела. Ганнибал прячется где-то в столовой, и Уилл метко стреляет по бокалам с остатками Совиньон Блан, чтобы выманить его. Стекло взрывается, пыль из мелких осколков усыпает скатерть, и Уилл судорожно вдыхает пряный запах пороха. Сердце болезненно стучит в груди, рвётся и противится как бешеное. — Ганнибал? — зовёт Уилл срывающимся голосом. — Хватит играть со мной. Я знаю тебя. Теперь я знаю тебя настоящего. В гостиной, соседней от столовой комнате, включается проигрыватель виниловых пластинок, и Уилл инстинктивно втягивает голову в плечи. Дин Мартин? Не лучшее музыкальное сопровождение к двойному убийству. Уилл бы выбрал нечто более динамичное. «Ты — никто, пока кто-нибудь тебя не полюбит», — мурлычет Дин Мартин под мелодичные звуки духовых инструментов. — Мило, — комментирует Уилл в пустоту, используя запасной магазин, — но если бы ты хотел меня задобрить, то включил бы дуэт с Синатрой. Они перемещаются по дому, охотясь друг на друга, как прозревшие мангуст и кобра, которые несколько лет жили вместе, слепо игнорируя естественные инстинкты. Уилл осторожно выглядывает в коридор. Он видит какое-то движение в другой стороне и стреляет автоматически, пусть и наугад. Вдребезги разбивает горшок для фикуса и уродует антикварный сервант с посудой. Единожды уворачивается от летящего лезвия, чудом спасая подколенную связку от разрыва, но второй раз со смиренным шипением принимает удар в плечо. По иронии судьбы, повреждается то самое, которое Ганнибал нежно поглаживал три четверти часа назад. Уилл оседает на пол, укрываясь за комодом, и заставляет себя думать сквозь боль. Если он вытащит нож, то истечёт кровью прежде чем успеет сказать «Ганнибал». Уилл дышит сквозь стиснутые зубы, меняет последний магазин и, к своему же удивлению, смаргивает с ресниц невольные слёзы. Он принимает решение тянуть время, поэтому сразу начинает с бессовестного вызова: — Твою мать, Ганнибал, ты бы мог просто сказать мне! — окровавленными пальцами Уилл цепляется за край комода, чтобы не соскользнуть вниз. — Не стоит злословить Уилл, — раздаётся ответ. — Ты знаешь, как это... — Грубо? Я имею на это право, — Уилл прислоняется лбом к прохладному дереву, и ему становится немного легче. — Ты всё испортил. Снова. И теперь у нас вряд ли будет второй шанс. — Я должен был принять критические меры. В противном случае ты бы всю жизнь провел в гонке за собственным хвостом, не зная, что твой любовник — это твой собственный муж, — голос приближается, и Уилл берёт пистолет наизготовку. — Мы с Потрошителем не были любовниками, — упрямо отвечает он, неосознанно забиваясь в угол. Раненый, отравленный ядом мангуст. — Совершенно очевидно, что были. Ганнибал появляется рядом, словно гигантская скала, вырастающая из-под земли. Он стоит над Уиллом, целый и невредимый. Тем не менее он не выглядит человеком, одержавшим важную победу: взгляд мрачный и опечаленный. Уилл не признаёт поражение, но и не стреляет. Пуля — молниеносно, слишком быстро, чтобы насладиться зрелищем. Уилл разжимает пальцы, роняя нагретую рукоять пистолета. Горячая кровь слабыми толчками выходит из его плеча. Ганнибал поднимает Уилла, схватив за одежду, и тут же бросает в стену, словно тряпичную куклу. Он силён и всё же измотан, и Уилл пользуется этим как может. Ловкость остаётся при нём, несмотря на рану в плече. Он успевает нанести Ганнибалу несколько ударов, прежде чем они снова оказываются в столовой. При виде первой крови на разбитом лице Ганнибала у Уилла открывается второе дыхание. В рукопашном бою он чувствует себя увереннее, забывая про боль, забывая про жуткий шум, который они создают, возможно, пугая соседей. Он не отдаёт себе отчёта в том, что дерётся не в полную силу. — Я случайно раскрыл тайну, которую ты хранил, и решил открыться так, чтобы не подвергать тебя опасности, — ровным тоном говорит Ганнибал, обращаясь к нему через разрушенный стол, как если бы они решили продолжить прерванный ужин. — Как ты узнал? — Уилл зажимает плечо, медленно двигаясь к противоположному краю. — Обоняние, — отвечает Ганнибал, отражая действия Уилла подобно зеркалу. — Мои рецепторы острее, чем твои. Я уловил совсем свежий запах хвои и древесной коры, исходящий от тебя ночью, когда ты в очередной раз поздно вернулся домой. — Я надеялся не застать тебя, — признаётся Уилл и останавливается. — Мне понадобилось ещё несколько дней, чтобы собрать все факты в одну картину, — Ганнибал неспешно шагает к нему. — Тело из леса нашли следующим вечером, поэтому ты выехал на место преступления вместе с Джеком только за полночь, а, вернувшись домой, принёс мне к завтраку тот же самый запах хвои и древесины. Я был восхищён и обескуражен одновременно. — Знакомо, — усмехается Уилл. — Я установил ненавязчивую слежку за твоим эмоциональным состоянием и продолжающимися убийствами. Никто другой бы не заметил тех незначительных изменений, что происходили с тобой, когда ты отнимал жизни. Никто другой, кроме меня, — Ганнибал еле заметно улыбается. Ворот его рубашки в тёмно-бурых пятнах, и он уже достаточно близко, чтобы дотронуться до Уилла. — Находит тот, кто знает, где искать. — И что теперь? — спрашивает его Уилл. — Покончишь со мной? — Климт писал «Поцелуй», отрицая присутствие смерти. «Поцелуй» — олицетворение веры, надежды и любви. То же имел в виду и я, когда воссоздавал это полотно, — Ганнибал протягивает ему свободную руку. — Я доверяю тебе, Уилл. Разве я не заслужил взаимности? Уилл кивает. Он принимает жест Ганнибала, соединяя их липкие от крови пальцы, и другой рукой резко вытаскивает лезвие ножа, глубоко засевшее в сплетении плечевых мышц. Он чувствует горячую мокрую волну, хлынувшую к предплечью, когда Ганнибал крепче прижимает его к себе, словно в танце. Они смотрят друг на друга, измученные и ослабевшие, делясь неровным дыханием и не решаясь на безвозвратный шаг. Нож — в руке Уилла у горла Ганнибала. Такой же нож — в руке Ганнибала у шеи Уилла. И время ненадолго приостанавливает свой ход для них двоих. — Знаешь, почему я отказался от пистолета? — сдавленно спрашивает Уилл, царапая чужую кожу под кадыком. — Он обезличивает, — спокойно отвечает Ганнибал. — Нож — куда более интимное орудие убийства. — Мне даже начинает нравиться. Уилл ловит себя на мысли, что у него не хватает духу. Он сжимает рукоять ножа так, что белеют костяшки пальцев, однако не может пересилить себя. Не может заставить себя впервые поступить правильно — не может убить Ганнибала. По-видимому, не он один терпит эту ужасную пытку. — Нет, — почти шепчет Уилл. — Это невыносимо. Два одинаковых ножа падают на пол с разницей в несколько секунд. Ганнибал сдаётся первым, но именно Уилл тянется навстречу неизбежному поцелую. Всё происходит так, как в те времена, когда они только начинали узнавать друг друга в качестве почти-коллег, встретившихся в Куантико по инициативе Джека Кроуфорда. Они словно возвращаются в тот день, когда впервые возбуждённо целуются в рабочем кабинете Ганнибала, награждая друг друга жгучими укусами. И Уилл нисколько не жалеет о неверно сделанном выборе. Уилл отстраняется, чтобы немного отдышаться, и равнодушно замечает, что всё ещё ранен. — Осторожнее, — улыбается Уилл. — Я могу потерять сознание в процессе. — Не прощу себе, если такое произойдёт лишь только от потери крови, — говорит Ганнибал, улыбаясь в ответ. — Садись. Следующие несколько минут обнажённый до пояса Уилл, варварски устроившись на испачканной скатерти, кусает губы скорее от нетерпения, чем от пульсирующей боли. Ганнибал зашивает его плечо медленнее, чем обязывает многолетняя врачебная практика, и трогает там, где это не требуется для оказания срочной медицинской помощи, но Уилл совсем не против. Он подставляется под невесомые прикосновения, тянется за ними и, чуть запрокинув голову назад, тяжело дышит ртом. Он уже хочет вслух признаться, насколько его заводят руки Ганнибала на его теле и все те вещи, которые произошли между ними за последние часы, как Ганнибал откладывает обрезки бинтов. Уилл сначала отражает его вопрошающий взгляд, делая вид, что принимает решение, а потом притягивает Ганнибала к себе за ослабевший узел атласного галстука. Уилл ощупывает каждую гематому и царапину, которую оставил на его лице или теле. Сначала через одежду, немного после — на голой беззащитной коже, разгоняя по ней колючие электрические разряды. Уилл разрешает окончательно раздеть себя не спеша, наслаждаясь безраздельной властью над святая святых Ганнибала — их домашней столовой, где чувствует себя новым храмовым божеством. По-видимому, он станет главным блюдом на любом пиршестве до самой смерти, Ганнибала или его собственной. Чья наступит раньше. — Твоя картина была прекрасна, — говорит Уилл, и чужие губы ложатся на его запястье. — Ты прекрасен, Уилл. Порог спальни они, увлечённые друг другом, пересекают, когда стоит глубокая зимняя ночь, и забываются поверхностным сном только под утро, пока холодное солнце неохотно поднимается над горизонтом. Уилл, упираясь подбородком в грудь Ганнибала, закрывает глаза с мыслью о том, что давно не был настолько безмятежен.***
Уилл просыпается от воя полицейских сирен. Они довольно далеко, но он слишком часто слышал их во сне, в панике ожидая своего ареста, который ни разу не произошёл, поэтому открывает глаза при первых же звуках. Едут, вероятнее всего, за ним, но когда в конечном счёте будут обыскивать дом, то явно откопают что-то интересное и на доктора Ганнибала Лектера, уважаемого психиатра и любящего мужа. Теперь они в одной лодке, и прямо сейчас она неконтролируемо быстро заполняется водой. — Несколько машин в пяти кварталах от нас, — говорит Ганнибал, поправляя галстук-бабочку у ростового зеркала, и оборачивается: — Я сменил бинты. — Я заметил, — отвечает Уилл, с трудом шевеля рукой. — Они окружат дом, если мы не успеем покинуть его, — продолжает Ганнибал. — У тебя еще есть время одеться. Я возьму поддельные паспорта и кредитные карты. — Погоди, не так быстро, — с лёгким смехом приостанавливает его Уилл. — Я только проснулся, господи. — Я бы на твоём месте поторопился. — И что я скажу Джеку? — Что провёл долгую ночь с Потрошителем и добровольно сбежал с ним к западному побережью, разумеется. Уилл улыбается тому факту, что вся эта чушь полностью соответствует правде.
