Восток — Юго-Запад

Когда Лёва закрывает глаза, он всегда видит одну и ту же картину. Высокие гребни волн, увенчанные мягкой пеной, которые с рокотом разбиваются о прибрежные скалы. Ему даже кажется, что он слышит тяжёлый океанский гул, чувствует на губах и в волосах солёный ветер. Лёва отстранённо смотрит в толстое стекло иллюминатора и думает, что всё это было в прошлой жизни, и уже даже не с ним. Ему смутно запомнился побег из собственного дома, словно он последний преступник, обвинённый невидимыми и безучастными судьями. За что? Какова мера наказания за преступление, которого он не совершал? А если так, то почему так тошно и давит в груди? Бегство, ведь иначе эти поспешные сборы назвать язык не поворачивается. Он просто хватает свою спортивную сумку с наплечным ремнём, ворохом скидывает туда все попавшиеся под руку вещи: несколько свежих футболок и бельё с носками, вторые джинсы, наушники — один из старых и неоправданно дорогих подарков Шурика, в ванной не глядя сметает с полки всю возможную косметику, спасённый из чужих рук молескин, паспорт, бумажник, провода… Вся семья сейчас ужинает на кухне, где царит подавленное молчание, виной которому кстати он, собственной персоной. Лёве плевать, но он втайне рад, что входная дверь оттуда не просматривается. Он на цыпочках, совсем как в шкодливом детстве, пробирается в коридор, быстро натягивает толстовку и куртку, залазит в кроссовки, тихонько свистит Бутчу. Потом хлопает по карманам, удостоверяясь, что взял только нужное, в последний раз оглядывается на свой дом — и выскальзывает за дверь. Только в такси он понимает, что гулкая боль в груди идёт от скачущего сердца. Лёва перестаёт крутить в пальцах телефон, нервно закуривает в открытое окно и трёт уставшие глаза рукой. От страха и злости, да ещё в таком едком сочетании, он весь мокрый и на взводе, даже дышит с трудом. Ему трудно понимать, что сейчас правильно, а что — нет, на это не хватает никаких сил. Но Лёва точно знает, что в какой бы точке земного шара он не находился, один человек всегда будет ждать его и примет таким, какой он есть. Лёва помнит его короткое и тёплое имя — всего четыре буквы, два слога — и помнит его последнее сообщение. Билет в один конец вечерним рейсом до Праги.

***

Мне кажется, что я скучал бы по тебе, даже если бы мы никогда не встретились. Шура прокручивает в голове сотни фраз, которые могли быть сказаны когда-то, но так и не были произнесены. Эта мысль, пришедшая словно случайно, держится дольше остальных. В аэропорту Сан-Диего он бросает последний взгляд на летний пейзаж — ярко-слепящее солнце, лазурное небо, пальмы и океан. Он не будет скучать по этому месту, совершенно, оно так и не стало хоть каплю своим, хотя дети его обожают. Дети… Пожалуй, это единственное, что терзало его, когда он в спешке кидал вещи в небольшой чемодан. Сейчас, когда Шура смотрит на табло вылетов, ему будто бы легче дышать. Ему повезло, очень сильно повезло схватить в нынешних условиях билет до Праги. И пусть, что впереди три пересадки, около двадцати часов пути, ему плевать на всё, потому что там, за океаном, одиночество наконец отступит. Впрочем, справедливости ради, стоит сказать, что подтверждения того, что его будут ждать, у Шуры и нет. Лёвчик так ничего и не ответил, а он не стал перезванивать, чтобы уточнить. Кажется, за всю их долгую совместную жизнь никаких подтверждений уже не требуется — внутри горит твёрдая уверенность, что в пражском аэропорту они обязательно встретятся. Шура делает всё на каком-то автомате — регистрируется, сдаёт багаж, проходит таможенный контроль. Впереди долгая дорога, но он будто не замечает, как она проходит, как сменяют друг друга самолеты и аэропорты, как меняется пейзаж за иллюминатором. Ему вроде бы даже удается подремать при перелёте из Нью-Йорка во Франкфурт, а потом и на рейсе в Прагу, но сон слишком обрывистый, а шум четырёх двигателей слишком громкий. В реальность Шура возвращается только тогда, когда уши начинает закладывать, загорается табличка «пристегните ремни», а внизу мелькают огни маленьких чешских городков. Шуре впервые за долгое время чувствует себя согретым.

***

Лёва растерянно оглядывает зал прилёта, всё ещё не понимая, что именно он пытается увидеть. Людская толпа медленно обтекает его со всех сторон, колышется, как живое море, но это не приносит успокоения. Внутри всё натянуто, словно его скручивает в тугую пружину. Бутч, явно чувствуя состояние хозяина, беспокойно вертится у него в ногах, скулит и бьёт хвостом. В задумчивости, Лёва проходится сквозь поток пассажиров взад и вперёд, снова смотрит на табло с расписанием рейсов. Сотни машин, прибывающих почти одновременно — какая из них та самая? А если он не решился? Что если передумал?.. Поводок в руке вдруг дёргается вслед за подпрыгнувшим Бутчем. Охнув, Лёва устремляется за ним, едва успевая уворачиваться от спешащих навстречу людей, даже пытается тянуть назад, но в собаке сил столько, что он буквально едет ботинками по скользкому полу. Бутч фыркает носом и радостно лает, коротко и взволнованно, бросается кому-то в ноги, хватаясь зубами за штанину узких джинсов. Лёва глупо смотрит на знакомые дырки на коленях, моргает, не в силах вспомнить, где он уже их видел. А потом поднимает голову и смотрит, смотрит… У Шурика уставшие, покрасневшие глаза, с сеточкой морщин, убегающих к вискам. Он немного нервно поправляет отросшие растрёпанные волосы, переминается с ноги на ногу, но улыбка его становится шире, когда Лёва безвольно отпускает сумку, и та падает на пол. В лёгких внезапно тесно и нечем дышать, но ведь это такие мелочи по сравнению со всем, что происходит с Лёвой в эту самую секунду. Он делает пару шагов навстречу, неуверенно, словно боясь самого себя, но Шура сам раскрывает руки, и он падает в них, повиснув на шее. От родного, горьковатого запаха, окутавшего его, Лёва непроизвольно жмурит засвербившие глаза. Руки держат его крепко, но Лёва чувствует, как подрагивают ладони. Собственное сердце заходится, бьётся где-то в горле, и он просто поверить не может — правда? То, что сейчас с ним происходит — это правда? Не один из тех чарующих снов, которые снились на протяжении долгих тридцати дней, а реальность? Реальность, понимает Лёва, когда тёплые губы скользят по его шее. Не целуют, просто прижимаются к местечку, где бешено стучит пульс. Он жмурится сильнее, стискивает руки на плечах и дышит, впервые за долгое время способный сделать вдох полной грудью. Бутч вертится вокруг них, тыкается Шуре под коленки, повизгивает, но внимание мужчин сконцентрировано друг на друге, поэтому никто и не замечает, как поводок плотно оплетает их ноги. А когда — спустя сколько минут? — они всё же пытаются расцепиться, это не представляется возможным. Шура с Лёвой смеются, стараются выпутаться, но узел затягивается ещё сильнее, а радостный пес, вновь обретший второго хозяина, довольно поскуливает. Это всё достаточно неловко, и Шуре приходится подхватить Лёву, чуть было не завалившегося и не утянувшего его за собой, под локоть, а потом Шура тянет его на себя и прижимается к губам в поцелуе, в очередной раз радуясь, что в прогрессивной Европе по большей части всем плевать, что они тут стоят и обнимаются, как два придурка. Два влюбленных, дико соскучившихся друг по другу придурка. Но для оправданий уже всё равно поздно.

***

Они просят такси остановиться немного раньше, чем нужно. Выходят, поплотнее запахивая куртки от ветра, и медленно идут по набережной Влтавы в той молчаливой тёплой неге, которой не нужны никакие слова и решения. Старый, с пенными завитушками на угловых колоннах отель находит их сам, возникая буквально из ниоткуда, напоминая собой старинный замок из красивых дядиных книжек. Шурик со смехом тянет Лёву за руку, и они толкаясь, как мальчишки, пробегают мимо сурового дворецкого в тяжёлые стеклянные двери. Пока Лёва отряхивается от снега прямо на дорогие ковры, Шура деловито заводит разговор с хорошеньким администратором, стучащей по клавишам яркими ногтями. Но даже выработанный профессионализм не помогает ей скрыть смущения, когда на обыденный вопрос о кроватях она получает вполне очевидный ответ. А может дело в голосе Шурика, с улыбкой думает Лёва, поднимаясь вслед за ним по широкой мраморной лестнице. В конце концов, равнодушным он не может оставить никого. В номере темно и прохладно, белоснежные простыни мягко рассеивают свет фонарей за окном. Они не глядя бросают одежду в коридоре, кажется, успевают по очереди побывать в роскошной ванной, но обстановка и собственные машинальные действия летят мимо их сознания. Сейчас оно одно на двоих, и внешний мир остался слишком далеко, чтобы замечать его. Сейчас у них нет ничего, кроме друг друга и того, что между ними. Вся усталость, которая была, слетает с обоих моментально. Они уже и не помнят ни долгой дороги, длиной почти в сутки, ни тридцати дней непроходящей тоски, никаких обид и разочарований. Они подступают друг к другу, их дыхание смешивается в тишине номера. И ничего больше, лишь сопение Бутча, устроившегося в одном из больших кресел. Расстояние между телами становится ничтожным, потом и вовсе исчезает, пока они медленно, самозабвенно переплетаются на постели, впаиваясь кожей в кожу. Лёва дышит сипло и с присвистом, чувствуя знакомую тяжесть, больше не фантомную, нет. Они правда здесь. Шура прижимает его к кровати и нависает сверху на расставленных руках, гладит его, движения хаотичные, не имеющие конкретной цели. Он даже больше ощупывает, будто пытается вспомнить, не может осознать, что Лёва действительно рядом. Тот тянется вперёд, устраивает руку на затылке, кончиками пальцев поглаживая чуть спутанные волосы, а потом целует. Раздвигает языком сухие губы и скользит внутрь. Всегда, каждое прощание было только ради того, чтобы встретиться. Неважно, через несколько месяцев, пять лет или тридцать дней. Внезапно Лёва улыбается лукаво, легко пихает Шуру в плечо и тянется к своей сумке, небрежно брошенной у кровати. Копается долго — да где же? — и, наконец, вытаскивает искомое, улыбаясь ещё шире, ни дать ни взять Чеширский кот. Крутит в пальцах небольшой бутылёк, и Шуре приходится сощуриться, чтобы в полумраке понять. Но Лёва играет на опережение, щелкает крышечкой, и по номеру плывет тот самый запах — голубики. Шура, не выдержав, смеётся и смазанно целует в плечо. Нашёл. Голова идёт по-мальчишески кругом, и Лёва полностью теряется в ласковых касаниях, горячих поцелуях и движениях тел, так идеально совпадающих. Как паззлы. Он уже не осознает ничего, что происходило всего несколькими часами ранее — кажется, что это было не с ним, не его жизнь, а его жизнь — вот она, прямо сейчас, в пражском отеле смотрит на него умопомрачительно и ласково, как смотрела все тридцать пять лет. У Шурика опасные глаза, тёмные и горящие. Лёва помнит их именно такими. Лёве и не обязательно помнить что-то кроме — ему достаточно знать и любить то, что принадлежит ему по праву.