Brotherhood

      American Avenue — Gasoline (cover)       — Джуни-хен, я правда не понимаю, что происходит, — в очередной раз пробормотал Чонгук, полностью расслабившись в огромном пыльном кресле.       Этот старый гараж хранил в себе множество воспоминаний: первый шрам, очередная разбитая коленка, песни под хлипкую гитару и очередное неудачное сальто на спор. Где-то рядом шумела река, высокомерно взирали брошенные дачи и терпеливо посвящал в благоговейную тишину обросший луг, старый и вновь ненужный.       Раньше все было зеленым, ярким, переливалось всеми палитрами красок. Может, дело в возрасте наблюдающего, а может, действительно в обстановке, но взрослый человек вряд ли бы позволил детям гулять здесь. Заржавевшие пустые консервные банки с тунцом, что так любили местные люди без определенного места жительства скупать на рынке неподалеку, старые стертые шины… Даже сейчас Гук так трепетно обо всем отзывается! У него есть миллион историй касательно всего хлама, который Чон так и не смог выкинуть из своей головы, жизни и чувств. Старое, обветшалое, но такое родное!       Любимый край, избавление от всех проблем, романтизация «пацанской» жизни — все это вызывало целую бурю чувств, отчаянное сопротивление, но Чон Чонгук правда устал жалеть себя и свои детские чувства. Возможно, он и старается быть взрослым, чтобы соответствовать, пока младше присутствующих, может, слишком много на себя берет, но другого выхода пока что не видит.       — Чонгук, не стоит так резко от всего отказываться. Думаю, что стоит еще раз подумать и все взвесить, — последние слова, сказанные словно в бутылку очередного дешевого пойла, заставили упомянутого ранее с тяжелым вздохом откинуть голову на спинку кресла и закрыть слезящиеся глаза.       — Хен, ты правда думаешь, что я и об этом не подумал?       — Нет, Гуки, просто в силу возраста…       — Какого возраста, хен? Ты действительно считаешь, что это решает все? — что-что, а тема возраста для Чона всегда была болезненной. И об этом его обычно умный хен знал как никто другой.       — Не все, но многое. Пойми, мне тоже будет больно, — при упоминании последнего уже литая, сплавленная в протест холодная ярость поднялась в душе вечно мечущегося парня.       Боже, как же Чонгук устал слушать это! Каждый встречный-поперечный считает своим долгом напомнить о том, что же держит верного малыша Гуки здесь. Всем остальным будет плохо, совестно, непонятно или еще как, но так происходит всегда. Почему все остальные имеют право играть на чувствах «малыша», а сам Чон нет? Родители, друзья, одноклассники, которые даже не вспомнят его имени года через два.       Почему все остальные имеют право плевать на всех и вся, а одинокий страдающий мальчик нет?       Где же все эти люди были, когда их «малышу» было плохо? Когда «Гуки» держал на руках умирающего котенка и горько плакал, а в ответ: «Ничего страшного, это всего лишь котенок. Не стоит плакать». Почему никто никогда не видел его — котенка — ценности? Разве это пустяк? Быть, любить, жалеть, не спать ночами, пока сердце неспокойно бьется, а в животе скручивается беспокойство. Малыш Гуки, по-вашему, любить не должен? Или просто не любит вас должным образом?       А родители? Увязшие в мире взрослых проблем, они целую вечность не могли дать одного. Так надежно спрятали, что Чон даже не сразу смог найти это в себе. Но Чонгук их не винит. Отчасти. Это их жизнь, а он не смеет диктовать условия. В воздухе запахло отвратительным смирением. Но, может, Малыш перестал прилагать достаточно усилий, отказался налаживать контакт?       Иногда он думал, что просто сам такой. Не умеющий любить вопреки, жить с розовыми очками на переносице и довольствоваться жизнью вечного раздолбая, «своего пацанчика» на районе. Назовите скучным, мрачным, глупым и далее — не ошибетесь. «Малыш» целую вечность назад думал сам, не принимал других и не готов был меняться. И был счастлив. Когда-то в далеком детстве действительно.       Реальность заставила повзрослеть, преобразиться, а теперь пережитого стало не хватать. Так как же этого не поймет самый умный хен? Неужто быть «четким пацаном» — это его — гения — потолок?       Или, может, счастье в другом?       Он не раз думал об этом. Психовал и понимал. Для его друзей счастье — это безмятежный день, крытое лазурное небо над головой, полный холодильник и пустая голова. Каждый вечер драки, случайные связи на одну ночь, тонны алкоголя и травки. «Для расслабления», — утверждали они. «Для забытья», — слышал Гуки.       «Неужели одной братской любви недостаточно?» — тихо вопрошал про себя тогда смиренный мальчик, наблюдая за вечными попойками товарищей.       «Очевидно, моего понимания и нашей заботы недостаточно», — решил повзрослевший Чон.       «Учись, Гуки, иначе у тебя не будет будущего».       Таковы были слова всех тех, кто не учился, но это ведь не значит, что они ничего из себя не представляют! Один Намджун-хен чего стоит! Умный, образованный, великолепный во всем. Или Хосок-хен, который, будучи пьяным, заставляет думать о вещах, которые даже в голову никогда не приходили. Может, в пример привести Чимина, что жить без танцев не умеет, или Юнги-хена, который в принципе ассоциируется исключительно со словом «рэп»? Кажется, все вокруг такие талантливые и с пытливым умом, только Чон один-одинешенек отчаянно скорбит по прошлому в своей скорлупке, такой глупый, маленький и безрассудный. И ради себя, благой истины и правды соскребает себя с пола, лепит человека разумного и собирается, вроде как, стремиться в светлое будущее. Которое, однако, для него без освобождения себя, дорогих хенов и людей вокруг не имеет смысла.       Увидев все три стороны любви (про ребро не забываем), подросток Чон уже все для себя решил. Но даже сейчас — о, как горько на душе и иронично сердцу! — нуждается в поддержке своего идола. Которому, попрошу заметить, тоже больно. Но ведь и его тонсену тоже!       Больно смотреть на ранее вечно красивых, счастливых братьев, которые тоже отчаянно понимают, что это не их. Дело, жизнь, дела, увлечения. Но только почему-то только Гук станет первым врагом, который их бросил, хотя с собой они сделали это намного раньше.       Задушенный храп прервал мозговой штурм. Подросток Чон поднял голову и увидел идола, творца его личности, в безмятежном сне со склоненной к левому плечу головой. И, он уверен, сниться ему будет бескрайнее небо, борт самолета и штурвал в руках. Только, жаль, сего не будет наяву.       Нам-хен себе запретил. Ради мамы, сестры и «благополучной» жизни в трущобах на отшибе. В наблюдении за всеми ними, такими же заблудшими и несовершенными в своей богоподобной любви.