Часть 1.
9 января 2021 г., 17:40
Когда доктор Морган предложила мне поехать на раскопки, поспешное, даже резкое «да» вырвалось быстрее, чем я успел обдумать предложение. На кафедре этнографии и антропологии я был далеко не лучшим студентом. Чего уж там, откровенно говоря, меня ни раз уже исключали, в основном за непомерное любопытство, вечно приводящее к локальным катастрофам. Сначала факультет биологии и физиологии. Разлив химикатов в хранилище. Согласен, получение философского камня оказалось занятием куда более трудным, чем я думал, хотя может дело лишь в нарушении пропорций золота и ртути. Уверен, еще пара часов, и мне бы удалось добиться по крайней мере плотной кристаллической формы. Исторический факультет. Уничтожение манускрипта возрастом… Кажется, около полутора тысяч лет. Плюс-минус пара веков. В свое оправдание отмечу, что все же расшифровал надписи, а хлеб, получившегося из этого рецепта, оказался совершенно сухим и безвкусным. Факультет философии, этики и религиоведения. Пожалуй, одна из самых неприятных историй. На кафедре философии религии мне удалось настроить против себя совершенно всех преподавателей лишь тем, что я… Правильнее будет сказать: «Задавал слишком много вопросов», но официальной причиной для исключения послужило «Неуважение к преподавательскому составу, чрезмерная грубость и хамство». Абсурд! Неужели вопросы о ментальном рабстве, как следствии прогибания философии под религиозную идеологию, целью которой, разумеется, служит исключительно материальное насыщение узкого круга лиц, являются столь неприемлемыми? Впрочем, вероятно, дело в регулярно вспыхивающих дискуссиях, завершением которых и являлось сначала настоятельное требование покинуть аудиторию, а затем и университет.
В Вилгариском университете штата Пакс, куда меня волею судьбы забросило после неудачи в столице, я был старшим на кафедре. Не сказал бы, что это сильно мне мешало, наоборот, как говорила Морган, в тихом, провинциальном городке не хватало колких на язык либералов с горящими сердцами. Мне такая характеристика льстила. Доктору же, кажется, льстил мой интерес к антропологии, и все мои провокационные вопросы она встречала впечатляющей готовностью вступить в длительную полемику, чем заслужила мое безоговорочное уважение. Несмотря на уже почтительный возраст, насколько мне известно, ей было далеко за 60, эта бойкая, активная женщина входила в состав местной научной группы, и зачастую брала больничные, на деле уезжая на очередные раскопки. Об этом, разумеется, знал весь университет, но палки в колеса не ставили. В конце концов, кафедра почти ежегодно пустовала. Мало кто из молодежи был готов положить свою жизнь на практически бесперспективную профессию антрополога, они выбирали что-то более приземленное и практичное. Меня же больше интересовали не перспективы, а знания. Хотя в моем возрасте в самом деле пора бы уже было задуматься о будущем. А я же тем временем спешно собирал сумки, рассчитывая на очередное увлекательное приключение, даже не подозревая, куда меня это заведет. Знай я тогда, сколько вопросов без ответа получу, вопросов, над которыми буду ломать голову весь остаток жизни, согласился ли бы я на это? Однозначно да. И пусть мне не суждено было раскрыть еще одну тайну, я смог получить крохотный кусочек пазла, который, уверен, рано или поздно займет свое место.
На Альматру мы прибыли в конце сентября, когда на улице уже успела устояться ветреная, влажная, но все еще довольно теплая погода. Как после бурной жизни в столице я пытался привыкнуть к размеренному течению в Вилгари, так и жителям крохотного городка, пришлось бы привыкать к этой деревушке. Разумеется, Альматра не была просто деревней, скорее это была группа поселений, жизнь в которых словно застыла на месте. Здесь даже не было машин, передвигаться нам пришлось на гужевых повозках, а баулы с инструментами нести до пещер на себе. Как сказал Крог, наш проводник, лошади в эти места ходить не любят, да и вообще живность избегает прилегающих лесов. Густые, темные, хвойные… Ели стояли настолько плотно друг к другу, что свет десятками лет не мог дотянуться до земли, влажной от постоянных низких туманов. Но, честно, уж чего, а живности тут с лихвой хватало. Пока мы шли, я слышал треск кузнечиков, стрекотание цикад на густо поросших полянах, пару раз замечал толстых, неповоротливых, но летающих совершенно бесшумно филинов. Где-то дятел упорно молотил по смолянистой коре. Мимо шныряли серые, местами уже опушившиеся зайцы. Пищали комары. Их бы могло бы быть и поменьше, но увы, температура пока позволяла крылатым стаями виться вокруг группы, даже несмотря на тщательно обработанную спреями одежду и кожу. Лес не навевал ужас, лишь умиротворение, и он уж совершенно точно не был пустым. Вероятно, Крог просто был тем еще любителем приукрашивать. Оно и понятно, в такой глуши единственное развлечение – твоя собственная фантазия.
У пещеры мы расположились уже вечером, а палатки пришлось ставить в свете фонарей. Почему-то, соглашаясь на раскопки, я ожидал увидеть или иссохшую, палящую пустыню, или хотя бы скалистые горы, обдуваемые всеми ветрами, но увы: передо мной был только крохотный земляной холмик, обильно поросший мхом и вьюном, тщательно скрывавшим темный вход. Первая возникшая ассоциация вынудила меня поинтересоваться у группы, а не водятся ли в здешних краях медведи. Медведи, само собой, водились. Легче не стало. И я всю ночь пролежал почти без сна, раздумывая над тем, каких размеров существо могло вырыть себе такую нору.
Когда на следующий день поутру мы собрали необходимое и начали спускаться, мои мысли о берлоге сменились на мерзкое ощущение, будто нас завели в туннель, вырытый гигантским червем. Длинный, извилистый, с кучей разветвлений и проходов, некоторые из которых, надо признать, выглядели не очень-то естественно. Как мне сказала доктор Морган, мы ищем вполне себе конкретный коридор с уже давно осыпавшимися барельефами, что само по себе звучало странно. Если этим пещерам, по заявлению группы, было больше четырнадцати тысяч лет, то откуда бы взяться относительно современному скульптурному рельефу? Вполне вероятно, они имели ввиду петроглифы, подобные Сикачи-Аляна, хотя такая игра слов была как минимум недопустима в научном мире.
