Горячий шоколад, или хотеть касаться

Следующим утром Лютер шёл по коридору. Стены были завешаны портретами Академии Спэрроу. В глазах детей не было морали, любви. Они были как воробушки, маленькие и безощитные. Воробушки, коротрых один безжалостный человек заключил в клетку. Решётка её бьётся током при любом касании, так что у них нет никакого шанса на свободу, если только он, сам человек, не выпустит их. А если и выпустит, то они не смогут взлететь. Их крулья уже все сгорели, нет ни единого перышка. Лишь взглянув на детей, любой бы человек посочувствовал им. Ведь ни один из них никогда не ощущал настоящей материнской заботы. Почти на всех портретах их было семеро, на некоторых даже шестеро, не считая Реджинальда. Лютер проходил мимо комнат, направляясь на первый этаж, и у одной из них дверь была приоткрыта. Он решил заглянуть в неё, надеясь, что там будет кто-то из его семьи. — Эллисон… — не спеша заходя в комнату, тихо произнёс Лютер, — Не помешал? Девушка спокойно сидела на краю кровати, наклонив тело немножко вперед. Эллисон плохо спала всю ночь. Ей тяжело было принять тот факт, что её дочери нет. Может быть Клэр и не существует в этом мире, но она всегда была и будет в сердце Эллисон. Из головы девушки также не вылезала мысль, что им снова предстоит спасти мир. Но уже не от очередного апокалипсиса, а от него. — Лютер? — Эллисон слегка вздрогнула и даже испугалась, так как не ожидала, что кто-то к ней зайдёт, — Добр… — девушка хотела сказать: «Доброе утро», но потом поняла: «Какое к черту оно доброе?!» — Нет. Заходи. Лютер прошелся вдоль комнаты и присел на кровать рядом с Эллисон. — Знаешь, это всё как-то странно и… эта Академия Спэрроу… — Да… В этот раз мир погибает. Погибает снова. — Эллисон не могла не согласиться со своим братом. Её голос дрожал, а душа хотела плакать, но девушка держалась, — А Академия Спэрроу ведёт себя как ни в чем не бывало…- Эллисон замолчала. Тишина длилась недолго. Но спустя несколько секунд глаза её округлились. Девушка подняла свой взгляд на Лютера, и брат увидел на её лице только страх и недоумение. Эллисон медленно, однотонно произнесла:  — Но более странно то, что у той девчонки такая же способность как и у нашего Пятого.

***

Рано проснувшись, Юлиан спускался на первый этаж. Парень хотел приготовить завтрак, так как была его очередь. Обычно в детстве приходили няньки, чтобы постирать их вещи, приготовить еду или же убраться дома. Последние семь лет няни уже приходили. Академия Спэрроу самостоятельно. Завтракать они всегда садились вместе, а вот обедать или ужинать нет. Кто-то занят, у кого-то тренировка или же просто ушёл в кафе, чтобы не видеть эти надоедливые лица. Ребята из Академии Спэрроу привыкли готовить по очереди. Вкуснее всех готовил Юлиан. Его блюда всегда были необычными, оригинальными и никогда не повторялись. Поначалу парень скрывал свой талант, так как стеснялся. Он не хотел, чтобы Бэн и Ренфи, узнав это, смеялись потом над ним. Это были его единственные друзья. Юлиан всегда находился в компании с ними. Но когда дошло до того, что теперь они будут вынуждены готовить семье по очереди, то Номер 1 понял, что смеяться над ним никто не станет. Как раз сегодня была очередь Юлиана. Он всегда ждал её с огромным нетерпением. Парень радостно спускался на первый этаж, уже зная, что будет готовить. Но вдруг его веселью пришёл конец. На диване в обнимку спали два азартных, легкомысленных петуха. Пьяные в стельку. Эта картина очень разозлила Юлиана. Поэтому он вылил на них стакан холодной воды, отчего парни проснулись. — Ты что творишь? — раздался протяжный, хриплый голос Клауса. Юлиан нагнулся чуть вперёд и почти шёпотом сказал: — Что вы тут устроили? Это вам не maison de tolérance… — Хуже… Это notre futur cimetière, — приподнимаясь не логти, злобно и нервно сказал Джордж. Парня раздражало когда кто-то говорил про его ориентацию, вкусы или выборы. Особенно если это была его «семья». Хоть это и стадо засранцев, но всё равно семья. — Я культурно и вежливо прошу вас исчезнуть из зрения моего горизонта, — твёрдо и уверено сказал Юлиан. В его глазах был как гнев, так и сожаление о сказанном. Но парень старался вести себя спокойно, обычно. Клаус же и Джордж решили сходить в бар, чтобы протрезветь и обговорить то, что не успели вчера. А Юлиан, сказав свои последние слова, направился в кухню готовить семье завтрак. Уже в баре парни сильно разговорились, забыв, что сейчас судьба всего мира только в их руках. Сейчас их мысли были заняты друг о друге. — Слушай, а на каком языке ты тогда разговаривал с…- Клауса очень тревожили те слова. — С Юлианом? — Да, точно… Это же был французский? — Да… -нехотя ответил Джордж.- Ещё в раннем детстве отец заставлял нас учить разные языки. Каждый знает около семи языков, но Номер 8 знает намного больше. Я думаю, ты догадываешься почему… Отец хотел добиться совершенства. Как видишь — не вышло. Он всегда говорил, что мы должны стремиться к собственному величию, а стремиться к нему… -… мы обязаны, поскольку само оно к нам не придет, — продолжил Клаус. Эти слова отца очень хорошо и видимо надолго сохранились в его голове. — Так о чём вы тогда с Юлианом говорили? — Да не о чём. Ничего серьезного…- у Джорджа не было желания вспоминать сегодняшнее утро, поэтому он быстро придумал выход — перевести тему, — Давай лучше выпьем… Выпьем за наше знакомство!

***

Номер 5 спускался по лестнице, направляясь к выходу. Он хотел сделать то, что не смог сделать вчера, а именно узнать, что стало с городом и выпить нормальный кофе. Проходя мимо кухни, Пятый краем глаза заметил, что Академия Спэрроу вместе со стариком, Диего и Ваней завтракали. И лишь Номер 8 сидела на диване в гостиной и внимательно читала какую-то книгу. " Я где-то уже видел эту книгу…» — засмотревшись на девушку, подумал Пятый. *воспоминания Номер 5* — Номер 5 может создавать бесчисленное количество точных копий как самого себя, так и кого-угодно, чем нередко пользуются окружающие. Это была девочка. В руках она держала какую-то старую книгу. Взгляд её был полон равнодушия, а темно-вишневые покусанные губы выдавали её нерешимость. *конец воспоминаний* Эту же книгу он видел у Вилоры, Номер 5. Парень не придал этому особого значения и пошел дальше. — Номер 5, — раздался довольно грубый, громкий голос Реджинальда — ты наверное забыл, но с сегодняшнего дня ты исключительно занимаешься только с Номер 8. И так, чтобы я видел. Пятый медленно повернулся в сторону отца. Только он хотел открыть рот, чтобы возразить словам старика, как вместо него это сделала Эвелин. — Давайте не будем нарушать тишину, если слова не украшают её, — Номер 8 произнесла это спокойно, однотонно, продолжая читать книгу, не отрывая от неё даже глаз. — Напомню, апокалипсис совсем скоро, мир еле дышит и мы… — с каждым словом Реджинальд повышал голос. Старик не смог договорить, так как его перебила Номер 8. — И мы не будем лезть туда, где нам не рады, — эти слова вырвались из её губ. В этот раз это было сказано не как всегда без эмоций, а даже немного со злостью Было заметно, что она сама удивилась этому. Номер 8 лишь закрыла книгу, встала и направилась к лестнице. Молча и равнодушно. Впрочем как всегда. — Номер 8! И куда ты пошла? Я тебя не отпускал, — услышав удаляющиеся от него шаги, Реджи крикнул это, даже не посмотрев на Эвелин. Девушка остановилась и медленно обернулась к нему лицом. В доме царила идеальная тишина, — И что ты молчишь? — тихо сказал отец. Его взгляд был направлен куда-то в пустоту, но было и так ясно, что эти слова адресованы именно ей. — Почему отец так канителиться с ней? — поинтересовался Диего. «Дети», сидя за столом, решили подслушать и пообсуждать их «милую беседу», пока Реджинальд отошёл и разговаривал с Эвелин и Пятым. — Он однозначно что-то задумал. Иначе бы… — протягивая каждое слово, сказал Бен. Парень не успел закончить свою мысль, так как его перебила дерзкая и наглая сводная сестра Ренфри: — Замолчите! Ничего не слышно из-за вас! — Не стоит ни тебе, ни этому чудику в гольфах разговаривать со мной, пока я не выпью кофе… Ах, да!.. — Эвелин только хотела развернуться, но как будто вспомнив, что что-то забыла сказать, продолжила, — Кофе я, кстати, не пью, — улыбаясь, сказала девушка. Но улыбка её не была искренней, скорее искусственной. Настолько искусственной, что даже только от её вида было противно.