safe, sane, consensual

Смотришь, как уныло закипает вода в стеклянном чайнике, восседая на барном стуле без спинки. От которого ноет отнюдь не спина, а колени, которыми ты упираешься в металическую ножку стола. Пока он спит это твоя единственная опора. Вода прыгает по твоим нервам своим шумом, и ты выпрямляешься, как струна, потому что все системы твоего организма скачат так же. Что делаешь на его кухне спустя развод и подросшую дочь, Не знаешь. Не хочешь знать. Мысленно топишься в кипятке, пока зимнее солнце варит тебя через стекло окна в пол, и ты паришь, как в парном молоке. Убеждаешь себя, что это все излишки, остаток, переизбыток чувств. Паралелльная реальность, в которой тебе еще разрешено видеть его голым по пояс на его кухне, заваривая растворимый ранним утром. Убедить себя в раздвоении миров не выходит. В раздвоение личности вполне. «Утро — не панацея. Второсортные творческие личности не кончают жизнь самоубийством», — говоришь себе. Зачем-то снова недоцениваешь. Себя, Вас, Его. Чайник шипит в последний раз, ты вздрагиваешь, когда он с щелчком выключается. И не встаешь с места, лишь выходишь из ваккума к деловому свету. Он входит в кухню слишком привычно и по-родному. Забываешь, что он у себя дома. Засматриваешься. Молчишь. Нервно кусаешь губу. Вы обещали не звонить друг другу. Не шатать кровати. Не прыгать на те же грабли. Не пить вместе утренний. Не пересекаться в этой реальности. Но вы — слабаки. Именно поэтому ты тут. Начитавшись очередного БДСМ-романа, наивно представляешь его в роли своего Домина, сохранив на себе минимум одежды. На тебе ничего, кроме юбки в шотландскую клетку и эротичного, кружевного лифчика в ее тон. Он шумно сглатывает у дверей, но остается стоять на месте, склоняя голову солнцу. Такие позы, полные пафоса, ему наскучили. Давно. Ерзаешь, привлекая к себе внимание, но он игнориует эти жесты. Время истекло. Прямо как у группы «Время и Стекло». Он взрослый мальчик и не верит в хэппи энды, прекрасно зная, что вчера пьяная ты пришла к нему только ради мнимого утешения. Потому что у тебя развод, Ты устала, заебалась, хочешь лечь и умереть. А он одинок и не отказался бы трахнуть свою старую знакомую. Но, милая, он ведь все еще любит… А ты? Хотя бы ценишь? Вздрагивая на стуле, когда ветер его движений цепляет тебя за голые позвонки, И ты вздыхаешь, как рыба, вытащенная из воды? — Чай? Зеленый, классический, без сахара, диетический? — Перед твоим уходом он все так же язвит сильно. — Черный кофе. С сахаром. С виски. — Давишь голосом каждое слово, проговаривая его, как стоп-слово. Ведь ваши отношения живут по принципам «Темы»: Безопасно, Разумно, Добровольно. Ты все еще веришь, что вы их не сломали. Они еще дышат. Где-то глубоко в вас. Он безопасно рюмкой, потому что все ложки в полной посуды мойки его одинокой квартиры, отмеряет тебе сахар, кофе и виски в него с точностью бармена. Ты разумно запускаешь пальцы себе между ног, поправляя самообладание. Он добровольно кривит свои губы на этот твой жест. И это второсортная комедия одиночного акта утомляет заранее. Ты отчаянно хочешь прыгнуть ему в руки, но он устал. Смертельно устал трахать тебя раз в пятилетку. А потом нервно дышать в окно сигаретами. У тебя даже сейчас в глазах не сочувствие, только похоть. Ты. Черт. Возьми. Скучала. Но не по драмам, а по нему. Триксель на шее не жмет? Ложью. — И это народная певица России? — Стараясь отыграться, шипит он, заранее зная, что после вашей «постельной дуэли» душить обиду в себе будет он. Поэтому сейчас он не боится укусить тебя посильнее, но не зубами. Отнюдь. — Дрочит на полуголое прошлое, даже не выпив кофе? — Я не только по-русски могу. — Бесстрастно шепчешь в чашку, которая падает перед тобой на белую столешницу. Ты обманом ловишь его в свои руки, когда задеваешь кофе локтем, и три капли летят на стол. Он уныло трет его салфетками. Бережет чистоту дома. И твои старания. Позволяет притянуть себя к тебе, и даже находит покой и умиротворение. В тебе. Ты упираешься животом в его грудь, восседая на стуле, и грустно тянешь украинское народное: То, чего от тебя никто не слышал.

Ой, залаєш ми в злу годину. Сам не знаю, де погину. Погину я в чужім краю.

То, что кроме него никто не услышит. Ты снова больно вскрываешь его грудную клетку, отчего он покачивается в твоих руках в такт твоего тихого голоса. В такт ваших отмирающих чувств. За такие выстрелы в сердце и в упор тебя в пору считать мразью, но он не считает. Он чувствует твои переживая, и только по этому гладит тебя по ноге от колена и до конца. Условного конца. Вы опошливаете даже святые песни, но лишь потому что перед ментальной смертью вы обнажаете все чувства. И в этом нет ничьей вины. Но он не выдерживает. И чтобы избежать своих скупых слез, он дерзит тебе, как раб твоего исполнения душевных песен. — Твой украинский сражает своим конченным акцентом! Ты улыбаешься его боли и позволяешь отойти. На полметра. Не больше. Он пьет остывший кофе с виски. И молчит. — Димитру. — Ласково говоришь, избегая заезженного славянского Дмитрий, в желании достичь его дзена и постичь его мысли. — Я завязал. — С горечью на кончике языка говорит он. — Я завязал. Я не хочу начинать все сначала. Давай раз и навсегда, Поль? Молю. Прикрываешь глаза, не отдавая отчет тому, что питаешься его болью. Не осознаешь этого. Эгоистично рискуешь. Подрываешься, вскакивая со стула. Становишься ниже него. Играешь на его самообладании своей хрупкостью. Но больше ты его не проведешь. Когда впиваешься в его губы, он приподнимает тебя за талию, усаживая на высокую барную столешницу. Ты празднуешь победу, отталкивая в сторону чашки, чтобы не испачкать дорогую сердцу юбку, до тех пор, Пока он не уворачивается от влажного поцелуя и не вытирает губы руками. Он внимательно смотрит своими цыганскими глазами в твою душу сквозь радужку твоих серо-голубых. И не видит в них ничего. Для него они больше не теплое, соленое, летнее море. Это проигранная лотерея. Он неистово лезет пальцами под твою короткую юбку, проверяя главное. Возбуждает ли тебя что-то, кроме его душевных терзаний. Ты полуприкрываешь глаза, искуственно выдыхая. И это рефрен. Он вытаскивает пальцы из-под клечатой ткани, едва дотронувшись до самого потоенного, и разочарованно смотрит на влажные пальцы. Когда он вытирает их краем твоего «килта», ты понимаешь, что приходит время уходить. Ты стеклянная. Он не любит трахать таких. Только безответно любить. Надеваешь в молчании пальто на голое тело. На один только лифчик. И не застегиваешь уходишь, не говоря «пока». Застегиваешься уже в лифте. И теперь его очередь бездумно смотреть на воду, закипающую, умирающую в чайнике по второму кругу. Все честно. Прелестно.