Fly to My Room

Эта комната слишком мала, чтобы вместить мои мечты. Приземляюсь на свою кровать, это самое безопасное место. Оно принимает всё, неважно, счастье это, грусть или что-то другое. Хоть эта комната и становится свалкой для чувств, но она обнимает меня.

BTS — Fly to My Room

      Трудно передать всю гамму чувств к человеку, в которого влюблён. Они, чувства, хаотичные, беспокойные, взрываются хлопушками с конфетти и мерцают перед глазами слепяще яркими красками. Мельтешат разноцветным дождём из искр. Пробуешь на язык — чувствуешь только сладость, притупляющую покалывания от лёгких ожогов на коже. Влюблённость опутывает дымчатой вуалью, дурманит, создавая мнимый комфорт, чтобы прикрыть все изъяны и недостатки.       Любовь — иная. Она не уподобляет сердце пушке, с оглушительным грохотом выстреливающей кровь по венам — сердце всё же не чугунное. Она не сковывает по рукам и ногам, туже вдавливая друг в друга, чтобы слить «два» в неуклюжее «одно», лишая собственного движения. Она не устраивает внутри апокалипсис, где захлёстывают с головой волны чувств и воют шквалистые ветра; где душно и жарко — не продохнуть, а всё вокруг пропитано дрожью и уводит из-под ног землю. Любовь тёплая и совсем не похожа на пожар, после себя оставляющий лишь пепелище.       Настоящая любовь уютная и нежная, искренняя и живая — без крайностей. Реет воздушным облаком, но как подушка безопасности — надёжная, готовая уберечь. Кутает заботой и вниманием в честных словах, откровенных поступках и ласковых прикосновениях. Она, любовь, большая — границ и краёв не отыскать, но способна уместиться в открытом взгляде. Она не требует взамен, хоть и надеется на взаимность. А основным нерушимым столпом её остаётся доверие, зарождённое в принятии другого. Взрослое чувство, не меньше и детям доступное. Просто не каждый знаком с ней в лицо.       По крайней мере, такой любовь видит Чимин. К нему она не приходит внезапно, не бьёт наотмашь, не застаёт врасплох, как притаившийся в подворотне маньяк с чем-то блестящим в руке или назойливый фанат, поджидающий у подъезда с острой улыбкой и цветами, на которые аллергия.       Любовь Чимина улыбается сдержанно, смотрит слегка настороженно, подходит ближе и вежливо кланяется, чтобы сказать: — Привет. Меня зовут Мин Юнги. Я тебе хён.       Но пока это ещё влюблённость. Неуклюжая, амбициозная, глупая, с бахвальством и попытками, не всегда удачными, выставить себя в лучшем свете, прыгнуть выше головы. Порой буквально. Чимин чувствует, что Юнги с позиции более взрослой птицы лишь присматривает за чириканьем юного, не до конца оперившегося птенца, чтобы тот не вывалился ненароком из гнезда; наблюдает с долей любопытства и личного интереса, потому и не торопится осаживать за порой слишком наглые попытки сблизиться, но и сам активных действий не предпринимает. Не отталкивает и не приближает, даёт время на раздумья для принятия взвешенного решения.       Во многом благодаря этому влюблённость Чимина скорее похожа на ребёнка, что подойдёт неспешно, слегка неуклюже покачиваясь на каждом шаге, и с широкой искренней улыбкой безмолвно вручит крошечный, ранее скрытый в высокой траве от солнца росток, вырванный с корнем. И только в твоих руках решение: стряхнуть его как ненужный мусор и беззаботно забыть или же отыскать более пригодное местечко для роста и посадить в землю, приложив усилия.       Ещё не понятно, окажется ли она петунией, однолетнего цветения которой хватит, чтобы после первых заморозков рассыпаться в труху, или же кустом японской айвы, которой и зимняя стужа не страшна.       И в один ненастный, совсем по атмосфере не подходящий для этого день, лепестки нежного цветка разворачиваются — Чимин размыкает свои губы и льнёт поцелуем. Решение принято. -       За окнами кружевными хлопьями мельтешат снежинки. Тают, порывами ветра прибиваемые к стылому стеклу, словно тянутся к теплу за ним. Ни Чимину, ни Юнги нет дела до творящегося вне их уютного убежища, когда всё, что нужно для счастья, уже и так рядом, завернутое в один на двоих плед.       Они одни в полумраке гостиной. Яркие блики от телевизора мозаикой цветного стекла ложатся на пол и стены, плещутся на поверхности двух чашек с глинтвейном и затихают со сменой сцены фильма. Чимину куда интереснее рассматривать расслабленное, подсвеченное мягким золотистым светом настольной лампы лицо его Юнги. Тот смотрит в экран с интересом и напряжением: брови немного опущены, ресницы подолгу неподвижны, а красноватые от горячего напитка губы плотно сомкнуты, до тех пор, пока меж ними не исчезает очередная чипсина. Он игнорирует внимание со стороны, а, может, просто позволяет себя разглядывать — они давно не виделись. Чимин всё ещё страшно скучает, силясь преодолеть отголоски прошедшей разлуки. И если у Юнги была какая-никакая возможность видеть и слышать Чимина во время промоушена, на выступлениях и премиях, — не лично, через экран, но всё же, — то повидаться с хёном, надолго запертым в чужих стенах, было почти невозможно. Плотный график позволял только изредка созваниваться, чтобы узнать о самочувствии. Этого было слишком мало, потому теперь он жадно впитывает каждое движение, каждый звук.       Несмотря на внешнюю отрешённость и безразличие, Юнги явно неудобно — он не слишком ловко управляется одной рукой: оттопыривает испачканные в приправах пальцы, чистыми подцепляя чашку за ушко, и тут же отставляет её, чтобы хрустнуть чипсиной, и так раз за разом. Но не жалуется, ведь другая рука отдана Чимину — согревается в мягком капкане его ладони, пока большой палец неугомонно поглаживает кожу на тыльной стороне. Чимин по памяти гладит выступающие вены, прослеживает вдоль от костяшек до запястья, тянется дальше, обхватывает кольцом пальцев и несильно стискивает, ощущая пульс, отдающийся в кончики пальцев.       С улыбкой Чимин прикрывает глаза, вслушиваясь. Был бы он достаточно сведущ в создании музыки, непременно использовал бы равномерный ритм сердца как источник вдохновения для бита в своих песнях. Медленное, заволочённое умиротворением, — для лиричной мелодии с текстом про нежные чувства, а ускоренное, подстёгнутое растекающимся по венам удовольствием, — для жаркого летнего хита.       Чимин уверен, и Юнги посещала мысль провернуть такое с его сердцебиением. Но либо он пожадничал делиться чем-то столь сокровенным, либо поскромничал, либо… уже вплёл звучание жизни в Чимине в мелодию, созданную собственной жизнью, просто не сказал никому.       Они так любят оставаться наедине; просто быть рядом, слушать дыхание, ловить взгляды, делить тепло через прикосновения, но сейчас это чувствуется острее и неутолимее. Слишком мало.       Конечно, не один Чимин скучал по Юнги. Остальные мемберы были здесь днём, чтобы в последний раз в этом году повидаться и дать обещание всем вместе встретиться с фанатами в следующем. А ещё надавали Юнги советов по лечению, сверх тех, что уже щедро отсыпали врачи. Шум подняли такой, что после их ухода тишина квартиры стала оглушающей. Но Чимин и Юнги легко нашли утешение друг в друге и какой-то киношке на фоне, хоть Юнги уже и начало подташнивать от их обилия в его слишком однообразной за последнее время жизни. Он из тех, кто может устать от отдыха.       Нет ничего странного в том, что они не празднуют Новый Год большой компанией, все вместе, хоть и являются драгоценной семьёй друг для друга. Хосок навострил лыжи повидаться с сестрой до свадьбы, а остальные, вроде как, разъехались по домам. Для кого-то это шанс встретиться с кровной роднёй после длительной разлуки, а кому-то так выпадает возможность остаться наедине с самым близким. С уважением к желаниям другого они разошлись разными путями, чтобы сойтись вновь. Чуть позже.       А кое-кто заблудился. — Чимин, — Юнги пытается мягко приструнить его, но в ответ получает лишь тихое «м?» под ухом. — Где твои руки? — Одна здесь, — Чимин невесомо гладит Юнги по плечу, ещё до конца не восстановившемуся после операции, и осторожно придвигается ещё ближе, ёрзая коленями по обивке. — А вторая здесь, — заявляет игриво и легонько похлопывает по тёплому, в том числе и от прикосновений, животу под толстовкой.       Юнги фыркает, прикрывая глаза: — Ребёнок.       Это его «ребёнок» совсем не обидное. Ласковое — да. Пропитано нежностью. Оно не указывает на неразумность поведения — Чимину позволено едва ли не всё; не отсылает к разнице в возрасте — звать старшего «хёном» давно уж простая формальность, не искоренённая лишь по одной причине: чтобы на публике не ляпнуть лишнего слишком много раз. — Для тебя, детка, я буду кем захочешь, — шепчет Чимин и притирается носом к шее, следом оставляя рядом тёплый отпечаток дыхания, пока тянется дальше. — Там по-другому было…       Поцелуи выходят по-настоящему вкусными, особенно в уголки губ, где прилипло несколько солёных крошек. Чимин облизывается торопливо и льнёт снова — отрываться от одного из любимейших занятий не хочется совсем, куда приятнее проводить время за ленивыми поцелуями. Особенно, когда он чувствует главную причину своего безграничного счастья — его Юнги улыбается.       Чимин гладит по шёлковым волосам, разделяя прядки, пальцами забирается в самую густоту на затылке, обнимая ладонью, и мягко разминает кожу подушечками. На первый взгляд. На деле же это явственный признак того, что он уже слишком увлёкся процессом, напирает сильнее и буквально пытается вжать в себя Юнги, чтобы ещё ближе и неразрывнее. Не сложно сравнить объём лёгких и выносливость — понятно, кто начнёт задыхаться первым. Юнги шлёпает его по бедру, и Чимин тут же ми́лует свою добровольную жертву, отстраняясь. Но не отлипает полностью, оставаясь впритык.       Следом за губами внимания удостаиваются щёки, скулы, крылья носа — Юнги сопит сердито и ладонью давит Чимину в грудь, не слишком явно сопротивляясь слюнявой экзекуции. Взрывается недовольством только тогда, когда поцелуи частой цепочкой движутся в направлении ушка, настигая жарким выдохом — вот тут самое время возмущаться, отпихивать от себя Пак Чимина и смущённо шипеть.       Чимин отшатывается резко, убирает руки, теряя точки соприкосновения с телом Юнги. — Прости, больно? — тревога расчерчивает его лицо морщинками.       Юнги кидает в него едва ли раздражённый взгляд и поднимается на ноги. — Я в душ. — Я помогу. — Не нужно, я уже освоился с этим. Быстро закончу. Лучше приберись и иди к себе в комнату.       Чимин провожает его взглядом, вздыхает и ободряюще шлёпает себя по бёдрам. Он выхлёбывает оставшееся в кружке Юнги за один глоток, причмокивает губами и расслабленно прикрывает глаза, ощущая, как изрядно подостывший глинтвейн тёплой змейкой струится в груди. Посуда отправляется в мойку, свет выключается везде, кроме коридора. Чимин проходит мимо ванной и притормаживает, но постучать не решается. За дверью хаотично шумит вода, плещется на стенки душевой кабинки и обволакивает предложенное тело. Если бы Юнги действительно нужна была помощь, он бы попросил. Они это уже неоднократно проходили. Оговорили своеобразный «непреложный обет» на эту тему. А если Чимин со своим желанием опекать вклинится стуком в мелодию капель, то вполне может спугнуть зарождающийся шедевр. Он кивает и толкает себя дальше.       Общежитие для каждого в группе является особенным местом, и эти стены, полы, потолки и двери хранят в себе множество воспоминаний. Каждый миллиметр, наверняка, облагорожен каким-то крошечным в масштабах Вселенной, но огромным в пределах их семьи событием. Как минимум с дюжину мест в разных уголках окроплено слезами счастья их Чонгукки, и ещё больше вещей поломано Намджуни-хёном. Нет комнаты, где не станцевал бы Хоби-хён, или где Тэхёни не чихнул бы громогласно. В воздухе ещё витает призрачный аромат самгёпсаля, что Джин-хён готовил на их первую годовщину.       А у Юнги и Чимина здесь возделывались и взращивались их тогда ещё хрупкие, неопределённого сорта отношения. Никто из семерых не знал, что из них вырастет, но каждый ухаживал, как мог.       Учитывая их общественное влияние и социальный статус, отношения априори не могут быть просты и безмятежны. Как для двоих, так и для всей группы.       Чимин притормаживает перед нужной дверью и кончиками пальцев мимолётно очерчивает линии узора, подводя к ручке. Юнги не бывал здесь частым гостем, обычно пускал к себе или позволял усыпить себя на диване в зале. Он в принципе не слишком часто ночевал в общежитии, предпочитая студию, чтобы быть поближе к технике и без промедлений воплощать в реальность плоды вдохновения. Чимин всегда относился с пониманием — он такой же. И не важно, как сильно они были загружены, чем были заняты или где пересекались, ведь всегда находилась пара минут, чтобы провести их рядом или хотя бы молчаливо встретиться взглядами. Иногда это всё, что было, но и это было необходимо.       Освещения из коридора достаточно, чтобы добраться до постели и рухнуть поверх покрывала звёздочкой. По потолку тянется рыжая полоса света, издалека доносятся не стихающие никак всплески воды. Чимин запихивает кольнувшее было беспокойство поглубже, вздыхает и складывает ладони на животе. Засыпать без Юнги он не собирается, настойчиво размыкая ресницы каждый раз, когда те норовят сомкнуться безвозвратно. Его баюкают тёплая мягкость, знакомый запах, так подходящий этому месту шум и мысль о том, что спать он будет не один. Это они тоже нечасто себе позволяют — порой из-за разбивающей кости усталости даже думать сложно о том, чтобы прикасаться к кому-то ещё и во сне, но сегодня он ненасытно смакует эту мысль, уже представляя их объятия. Обнимет так, как удобно Юнги, и будет впитывать ощущение его присутствия всем телом. Будет восполнять свою утрату, заново узнавая самого близкого человека со всех допустимых сторон. И уж в этот-то раз будет предельно осторожен.       Внезапный грохот выносит мысли махом и за секунду поднимает Чимина на ноги. Всего миг спустя он без промедлений врывается в едва запотевшую ванную подпадая под озадаченный взгляд Юнги. — Что это было? Ты в порядке? — В полном.       Чимин обводит взглядом тело Юнги от розовых пяточек до смоляной макушки, цепляясь коротко за ямочки на пояснице, покрасневшие локти, чуть выступающие лопатки и шейные позвонки.       Юнги поводит оголённым плечом и хмурит лицо, раскрашенное паром в бледно-розовый. Он обнажён, и из его взгляда, как и из приоткрытой двери, сквозит прохладой; ворчит что-то про гиперопекающих Пак Чиминов, но забывает примешать к голосу раздражение. Чимин захлопывает дверь, но не оставляет себя в стороне, проскользнув внутрь и скромно прижавшись к косяку, пока Юнги возится у зеркала.       На Юнги даже смотреть зябко — до мурашек пробирает. У него кожа тонкая, стынет быстро, маскируясь под гусиную, и эти его извечно холодные пальцы… Но внутри, чувствуется — горячий, пылкий. Как кот, думает Чимин. Только бесшёрстный, лысый, потому и мёрзнет. Но к теплу тянется, льнёт с удовольствием, даже если моська недовольная.       Чимин накидывает ему на спину махровое полотенце, выправляет волосы на загривке, чтобы не щекотали шею; закутывает в объятия, свой нос пригревая за ушком. Выдыхает: — Мой маленький хён.       Юнги фыркает, ласково щурясь их отражению. — Перерос меня на полмиллиметра и гордишься собой? — А как же! Я долго к этому шёл. Хосоки-хён — следующий. А по фанатским расчётам, через двадцать девять лет я и Намджуни-хёна перерасту. — Хорошая сказка на ночь.       Юнги беззвучно смеётся и слегка ёжится — вероятно, от скользнувшего вдоль волосков на затылке горячего дыхания; позволяет себе расслабленно прикрыть глаза, слегка откинувшись спиной на грудь Чимину, и задержаться в моменте подаренных ему объятий несколькими секундами дольше, чем обычно, когда они даже дышат по расписанию — никаких лишних вдохов, тем более, пьющих родной аромат с кожи другого. Сейчас оба расслабленно дышат кратким мгновением тишины и близости. — Ты уже засыпаешь, — шепчет Чимин, отстраняясь с неохотой, чмокает в плечо и сдвигается. — Пора в кровать. — Погоди… — Нет, я не разрешу «поработать полчасика». Тебе нужен сон. Желательно — со мной. — Я не собирался, но… Чимин! — Юнги отодвигается, ткнув локтем в его грудь, брови вскидывает удивлённо. — Где твои руки? — Дежавю, — Чимин хихикает, не торопясь выпрямляться; смотрит снизу вверх с проклёвывающимися сквозь радужку искрами озорства и ладонью ведёт вдоль плеч, укладывая под правое. — Одна здесь, а другая, — скользнув вниз по бедру, он подныривает под колени, задевая чувствительное местечко, и Юнги вздрагивает, — здесь. — И зачем ты так раскорячился? — Чтобы на руки взять. — Понесёшь как принцессу? — Как принца! — возражает Чимин с надеждой.       Улыбка расписывает его глаза и губы, окаймляя мелкими складочками, а Юнги, наоборот, предпочитает сморщить нос. Есть шанс, что он просто хочет ещё немного внимания, чтобы его поупрашивали и повыпрашивали позволения временно распоряжаться его телом и нести ответственность за него. Есть шанс. Чимин льнёт теснее и пробует снова: — Ты же любишь, когда будят поцелуями после долгого сна. Мой спящий красавец. — Есть разница. Я же не русалочка, — фыркает Юнги. — Но стану ей, если продолжишь настаивать.       Чимин решает не уточнять, это угроза к тому, что Юнги перестанет с ним разговаривать или что покроется колючей чешуёй и «срастит» ноги, чтобы никогда их больше не удалось раздвинуть. Даже кажущийся к месту комментарий «Ты же не любишь воду» оказывается неуместен — Юнги только из душа, его волосы влажные на кончиках, как и кожа, едва исходящая ароматом геля.       Чимин краем полотенца ловит несколько свисающих с прядей капель и укладывает подбородок на плечо Юнги, теперь через зеркало атакуя щенячьим взглядом и слегка надувая губы. Юнги вздыхает, разворачиваясь лицом и комфортно умещаясь взглядом на надбровных дугах Чимина, чуть изогнутых под влиянием эмоций. — Ты же в курсе, что не обязательно прикидываться супермэном? Достаточно оставаться Пак Чимином. — Разве это не звучит как одно и то же? — хихикает Чимин, и смешинка с его губ перекидывается на Юнги. — Типа, ПакЧимэн? — Юнги хитро щурится. — Скорее уж, Человек-Зелёный-Лук.        Чимин охает изумленно, моргает неверяще, пока Юнги с улыбкой наслаждается его замешательством. — Грязный приём — вспоминать такое! — А мне нравился тот костюм, — мягко подначивает Юнги, пока ворошит волосы полотенцем. — Ты в нём был такой безобидный. — Ну, хён! — Короткие ручки и милая шапочка… — Я всё понял, прекращай! — Если заставишь меня плакать, покрошу на салат.       Юнги величественно приподнимает подбородок, смотрит исподволь, и Чимин вздыхает восхищённо. Он почти нездоро́во любит эти резкие смены настроения в исполнении Юнги, острый взгляд и холодный тон, пронизывающие насквозь легче, чем любая катана. Юнги одним своим видом источает угрозу, хотя он голый, а его слова намекают на уязвимость. Чимин пред ним безоружен. — Мой король.       Он покладисто склоняется, из-за близкого расстояния меж ними тут же касаясь лбом ещё влажной груди Юнги, и скользит ниже, кожа о кожу, пока опускается в уважительном поклоне к животу. Ладони по-свойски укладывает на его бёдрах, цепляет пальцами и чуть сжимает, чтобы притянуть ещё ближе, впритык, пока лицом тычется в мягкий живот и подцепляет носом нижние дуги рёбер.       Полотенце слетает на пол, когда Юнги вплетает пальцы в его волосы и слегка оттягивает, чтобы встретиться с юрко взметнувшимся вверх взглядом. — Мне нравится вид сверху, но… о чём задумался, сопя мне в пупок? — Думаю, как правильно носить королей.       Юнги фыркает весело, скрадывая за поджатыми губами улыбку, и укладывает ладони на его плечи. — Да уж неси как-нибудь.       Чимин его дозволением пользуется моментально. Копошится недолго, бормоча что-то про «с ветерком», и торопливо взваливает на себя Юнги. Тот вздыхает рвано и теснее жмется ближе, замирая в нерешительности. Наверняка, он просто переживает о том, сможет ли добраться невредимым до постели — одной рукой он и держаться толком не сможет, — но вида не подаёт. Может, так он демонстрирует своё доверие?        Опасения Юнги оказываются не так уж и беспочвенны — Чимин оступается и едва не впечатывает их в стену уже в коридоре. — Так, стоп! — Юнги сжимает пальцами его плечи; голос неприкрыто наполнен волнением. — Моя остановочка. Я тут сойду. Хочу хоть немного отдохнуть от больницы.       Чимин опускает его и только мгновение спустя в дымчатой пелене осознания вылавливает мысль: он едва не навредил, снова. Подверг Юнги опасности, хотя в лучших чувствах пытался оберечь и позаботиться. Волной накатившее изнутри сожаление сцеживается слабым выдохом, в горле застревая тугим комом.       Юнги, не оборачиваясь, скрывается за поворотом в комнату. Чимин не торопится нагонять его. Убирает полотенце, щёлкает выключателем. Неторопливо шаркает следом, виновато понурив голову, ворошит волосы на затылке и кусает губы. А войдя в комнату, обнаруживает уже угомонившийся в конечной точке одеяльный сугробчик. — Ну, где ты там? — не поднимая головы, приглушённо бормочет Юнги. — Ложись уже.       Кажется, раздражён. Чимин натянуто угукает и стряхивает с ног тапочки, чтобы нырнуть под одеяло и получить прощение самыми нежными объятиями. — Прости, что не удержал тебя, — глухо шепчет он, пристраиваясь ближе. — Да не извиняйся, это я потяжелел, — отмахивается Юнги через плечо.       И Чимин уже хочет возразить, но вместе со способностью говорить и думать, разбивается, всем телом впечатываясь в его. Оголённое. — Ох, — выдыхает, глупо уставившись в черноту затылка, прослеживает виднеющуюся в полумраке цепочку позвонков, уходящую в пододеяльную темень, где, по ощущениям, тоже нет одежды. — Холодно, — Юнги ёрзает, и Чимин отмирает. — А, сейчас, я принесу тебе… — Не нужно, — звучит резко, но после вдоха Юнги чуть оборачивается и шепчет мягче: — Просто ложись.       Гуляющий по вентиляции сквозняк освистывает повисшую над ними тишину. — Чимин? — Юнги, я… — Включи свет.       Чимин замирает озадаченно, а после движения рядом выпутывается из одеяла и включает абажур у изголовья. Юнги ложится на спину, и мягкий тёплый свет падает ему на лицо. Он жмурится, уже привыкший к темноте, щурится на Чимина, нависшего в зависнувшего — и годы спустя ему нравится смотреть на Юнги, возможности не упустит. Только Чимин не любуется, а словно выискивает ответы, запрятанные в чертах лица, и в его взгляде помимо привычной нежности ворох беспокойства и сметение. Тени мыслей колышат его подрагивающие ресницы. — Что не так, Чимин-а?       Юнги тянет руку к его лицу, ладонью цепляет подбородок, а кончиками прохладных пальцев касается щеки; привлекает ближе, чернотой пронзительных глаз всматриваясь в его. — Я просто подумал… Ты не замёрзнешь? Давай хотя бы бельё принесу? — Если меня могут согреть трусы, на кой мне ты? — Юнги усмехается, натягивая улыбку за уголок. — Или ты боишься моей голой задницы?       Чимин хмыкает, едва ли впечатленный сказанным. По изгибу бровей легко высчитать угол его напряжённости, за транспортиром не ходи — очевидное. — Чимин-а, — вновь нежно тянет Юнги, большим пальцем оглаживая под нижней губой и мягко надавливая, чтобы вызволить её из плена зубов. Не исключено, что лишь ради этого Чимин тянет с ответом, каждое обращение смакуя и та́я от незамысловатой ласки. — Скажи хёну, в чём дело, сладкий лучок Чимини. — Я думал, ты не любишь лук. — Люблю, но плачу, когда он раздет.       Чимин жмурится, улыбку по привычке пряча за ладонью. Ловит запястье Юнги, сцепляет их руки, укладывая на колено, и сосредотачивает взгляд на пальцах, разминая их своими. — Ты не обижен на меня? — полушепчет, слыша, как Юнги шуршит волосами по подушке, придвигаясь. — С каких пор обижаться на тебя законно? — серьёзно спрашивает Юнги и уже тише добавляет: — Я не совсем понимаю, почему ты спрашиваешь. — Там, в ванной я, — Чимин вздыхает. — Я же сказал: не бери в голову, — обрывает Юнги.       Свободную руку он демонстративно прикладывает к губам и тянется, прижимая ладонью под рёбрами, там, где однажды оставил своё наставление, отпечатанное на всю жизнь ёмким словом. Юнги не раз с удовольствием зацеловывал эти буквы, напоминая о значимости смысла.       Чимин очарованно охает, осознавая случившиеся. И вдыхает решительно, словно перед погружением в тёмные воды на тысячи лье. — Ты ведь сказал это, про больницу, что не хочешь туда, и я подумал, как было бы ужасно, если бы я навредил тебе просто по глупости или опять сделал больно или ещё хуже, хотя, что может быть хуже, и мне так жаль, я, правда, не хотел тебя напугать или сделать что-то плохое, наверное, я просто не умею заботиться, но я смогу, когда научусь, обещаю!       Юнги терпеливо выслушивает весь словесный поток, лавиной обрушившийся на него, ловит взгляд блеснувших глаз и на мгновение смыкает веки. — Чимин-а, давай просто смиримся с тем, что ты скорее сам в лепёшку расшибёшься, чем допустишь вред мне. Это совсем чуть-чуть оскорбляет моё достоинство, между прочим, ведь это я — старший, твой хён, обязанный о тебе заботиться. Но не пру против твоей натуры. И видеть тебя в больничке мне не улыбается. Что б ты знал, меня рассказами про камбэк или выступления из твоей палаты не выманили бы. Я бы там прописался, перетащил оборудование и положил хуй на каждого, кто был бы против моего там пребывания.       Чимин шмыгает тихонько носом, ощущая себя растроганным и расстроенным одновременно. Как жаль, что они всё ещё иногда неправильно друг друга понимают, не договаривают, преувеличивают или преуменьшают значение каких-то слов. Но всё же находят друг друга в чащобе различий раз из раза, непременно. И даже несмотря на противоречия и ссоры, от любой напасти они безусловно ищут утешения друг в друге, не отказывая в поддержке даже под влиянием эмоций. — И на меня бы хуй положил? — Чимин улыбается, и его ранее полные тревоги глаза превращаются в сияющие полумесяцы. — На тебя бы клал ежедневно, — довольно ухмыляясь, честно делится Юнги. — А с катанием на ручках поэкспериментируем в другой раз.       Чимин кивает согласно и уже хочет залезть под одеяло, чтобы выразить распирающие его чувства, но Юнги не отпускает руку и ведёт бровью. — Что там про «опять сделал больно»?       Чимин хлопает удивлённо глазами. Обычно это он провоцирует подобные обсуждения и беседы по душам, и всегда стремится сохранять щадящий тон и не давить. Но Юнги не церемонится, предварительно прикармливая пряниками и лишь после закидывая наживку, а бьёт хлыстом, сразу отсекая лишнее, словно поражённые гнилью корни растения. И Чимин восхищён, чувствуя в нём силу и мудрую уверенность, которым можно довериться без оглядки. — Там, в общей, когда я тебя поцеловал. Я, наверное, надавил или сжал плечо, и ты ушёл. Прости. — Стоило тебя оставить, как ты навыдумывал всякого, — вздыхает Юнги. — Я ушёл, потому что диван — не лучшее место для нежностей, в квартире, к которой с десяток людей имеют доступ. Даже если большинство из них догадливые и сами найдут, чем заняться этой ночью. Да и тебя оставлять ждать со стояком, пока я принимаю душ, было не слишком гуманно. Но, честное слово, лучше бы ты думал о стояке, чем вот это вот всё, — мягко журит Юнги напоследок.       Чимин безуспешно разминает челюсть, качая вверх-вниз, но так и не находится с ответом, выдавливая лишь удивленное: — То есть, ты… — Я, — уверенно соглашается Юнги. — И если на этом всё, то ложись скорее. Я хочу уже что-нибудь положить на тебя, — бурчит, собирая складочки на переносице, но тут же опускает взгляд и шепчет будто бы неуверенно, но крайне трогательно: — Не ты один соскучился.       Чимин вздыхает с облегчением, не тая́ улыбки. Юнги слишком мил, чтобы сдержать желание чмокнуть его в щёку, подбородок и губы снова, что Чимин и делает, держа округлое личико в ладонях.       Чимин обожает смотреть на его лицо. Слишком часто и заметно для окружающих впивается взглядом в любимые черты, рассматривая, даже спустя столько лет. Кажется, за время, что они знакомы, и не изменился совсем.       Юнги невозможно красивый. Это относится не только ко внешности, взгляд цепляющей, завораживающей. Красивый — больше чем сочетание цвета кожи, формы губ и правильности черт лица. Красота в таинственной темноте его умных глаз, говорящих порой красноречивыми взглядами; в улыбках, нежных и искренних, порождающих в душе уютное тепло и умиротворение; в привычках и движениях, присущих лишь ему, через годы становящихся знакомыми и привычными, такими родными и драгоценными; в голосе, зовущем по имени, будь то оклик, шёпот или другая интонация, неизбежно пронизанная нотками, звучащими по-особенному.       Красота — не качество, а ощущение. Как при разглядывании звёзд и Луны. Они — лишь крупинки света, окаймлённые сиянием, рассыпанные в бездонной космической темноте, крохотные в своей отдалённости, но, тем не менее, привлекают взгляд непостижимостью. Смотри и помни, что никогда не коснёшься.       Чимин очерчивает пальцами лик, написанный любовью. Укладывает ладонь на щёку и гладит большим пальцем вдоль скулы. Смахивает примятые волосы на виске, заправляя за ухо, стекает пальцами на шею, жадно следя глазами, впитывая тепло кожей. Он коснулся своей лишь с виду холодной звезды.       И теперь смотрит любовно. С трепетом и восхищением. Юнги ласково смотрит в ответ. Сейчас он в расслабленной обстановке, уверен в отсутствии лишних замёрзших ушей, остро нуждающихся в отогревании, и… наверное, и правда соскучился.       Забавно, что в детстве «иди к себе в комнату» было исключительно ссылкой от рассерженной мамы. Юнги же так сообщил, что ему лень менять у себя постельное бельё, и он не прочь забраться в кровать к Чимину. Это вовсе не наказание за случайную неуклюжесть, доставившую ему боль. Но «подумать над своим поведением» стоит. Чимин думает. Размышляет. Фантазирует.       Если бы весь мир был огромным зданием, Чимин выбрал бы Юнги своей комнатой. Добровольно приговорил бы себя к заточению в ней, именуя своим убежищем. Своим домом. Посвятил бы освещению тёмных уголков, изучению позабытых фолиантов на полках и сбережению содержимого потайных ящичков всю свою жизнь.       Он бы поделился любимыми вещами, привнёс свидетельства памятных событий и везде оставил отпечатки. Разложил бы по полочкам счастье, радость, смех; добавил бы больше пледов и подушек, чтобы подчеркнуть уютность. На самые приметные места установил бы главные свидетельства успеха. Заменил бы все тусклые лампочки на новые, чтобы с порога было видно, как много здесь прекрасных достоинств.       Он бы соблюдал чистоту, но не навязывал порядок. Лёгкий бардак лишь подчеркнул бы возвышенность и отрешённость от материального. Он любил бы проводить в этой комнате время так же сильно, как любит быть рядом с самим Юнги.       По сути, всем этим он и занимается, только более скрытно, неторопливо, чтобы не спугнуть владельца состояния из мудрых мыслей и уже недетских страхов.       В своё время главным открытием для Чимина стало то, что Юнги вовсе не застенчивый или скромный, а закрытый. Спрятанный за множеством замков, подбирать ключи и пароли к которым со временем стало одним из любимых увлечений. Где-то вставил ключ, провернул до щелчка и заглянул с любопытством в щёлочку, а где-то ввёл сложный код, а то не дверь, оказывается, а завалявшаяся бомба.       Чимин прослеживает контур ключицы большим и указательным, останавливаясь у плеча. Там на коже ещё остались следы, взывающие к неравнодушию, и Чимин спотыкается об это колкое и слишком объёмное сейчас чувство, старательно откладываемое. Он вернётся сюда позже. Успеется.       Сверившись с Юнги взглядами — рыжеватые блики вспыхивают на его радужках, — Чимин смахивает с пальцев пару колец, скидывает штаны и выуживает из тумбочки флакон детского гипоаллергенного масла, подкидывая его, как микрофон на сцене. — Я буду нежен, Юнги-я, — заверяет, прежде чем уместиться в ногах и смахнуть в сторону нижний край одеяла. — Я знаю.       Чимин усаживается по-турецки, по очереди сгибает в коленях ноги Юнги и заботливо укладывает остывшими стопами на свои бёдра, ведь читал где-то, что тёплые ноги — залог хорошего секса, да и просто заставить хёна чуть раскорячиться и пофыркать недовольно — дорогого сто́ит. Юнги сносит это, лишь лениво из-под ресниц наблюдая, как прозрачная жидкость капает на ладонь и растирается между.       Чимин не торопится. В ласковых ладонях греет пяточку, невесомо, едва щекотнув дрогнувшую стопу, разминает мышцы свода, массирует чуть загрубевшие подушечки и перемещается к мягким пальчикам, охотно гнущимся под прикосновениями. Улыбается нежно, собирая их горстью. — Переплетаем пальчики, — заявляет Чимин, проскальзывая между и сцепляя «замочком».       Юнги закатывает глаза, одними лишь улыбающимися губами произнося «ребёнок».       Чимин проделывает всё то же самое и со второй стопой, и всё ещё скользкие ладони смыкает браслетами на узких щиколотках. Со знанием дела прощупывает косточки и гибкие сухожилия; перетекает выше и прослеживает по длине выступающую острым краем берцовую кость, наконец, достигая вершины. Он накрывает ладонью колено, ощупывает чашечку, наслаждаясь скульптурностью формы, а к другому льнёт щекой, легонько потираясь с блаженным видом, пока массирует вторую голень. — С каких пор ты настолько неравнодушен к моим ногам? — бормочет Юнги расслабленно; глаза его приоткрыты, губы разомкнуты, а ресницы едва заметно трепещут. — С тех пор как люблю тебя, — отзывается Чимин, получая короткую демонстрацию наигранного отвращения искривленным ртом.       Будто не он в дебютные времена хвалился своими ногами, даже фото постил. Чимин очарован ими ещё с тех пор, и всё ещё неровно дышит, когда Юнги ходит в рваных джинсах. Раньше он носил их чаще. Ему очень шёл образ, пропитанный бунтарской небрежностью. Оверсайз одежда, яркие волосы и его словно мраморные колени, что всегда на виду. С другой стороны, в те времена Чимину ещё не позволено было их касаться так.       Юнги долго его избегал, и Чимин понимал, что причина кроется в чужих руках, что вытирают пот, поправляют макияж, расчёсывают волосы, готовят еду, одевают, держат сопровождающую всюду камеру. Они везде, бесконечно вторгаются в пространство, которое личным уже не назвать. Юнги с трудом, но смирился с тем, что кто-то постоянно его трогает. Даже внимание перестал обращать, приняв как неизбежность. Но пришлось учиться дистанцировать их, вынужденные, от прикосновений Чимина. Предназначенные лишь ему, лишь от Чимина — прикосновения иного рода, несущие отличающиеся ощущения. Чимину понадобилось много времени, чтобы обозначить для Юнги разницу. И так, касаясь бесконечно, аккуратно, внимательно, прощупывая каждую деталь, как на табличках с текстом, написанным шрифтом Брайля, Чимин нашёл способ читать своего хёна, раз уж ничего не оказалось написано на лбу напрямую. — Чимин, — звучит предостерегающе сверху, и Юнги даже вздрагивает инстинктивно, когда пальцы обводят стороной, не задевая, чувствительное к щекотке местечко под коленной чашечкой.       Чимин склоняется ниже и для успокоения напрягшегося под ним тела жмётся губами к внутренней стороне бедра, руками продолжая гладить любимые ножки, и на участившееся дыхание — явный сигнал одобрения — продолжает выцеловывать и легонько прихватывать губами кожу. Юнги на это отзывается тихим довольным поскрипыванием связок, напоминающим мурлыканье.       У него кожа тонкая и нежная на ощупь, красивого светлого оттенка. Даже если бы не было негласного запрета на следы на теле, Чимин не решился бы шлёпнуть, засосать или укусить, да и Юнги этого не любит. Он сам никогда не показывал, что у него «чешутся зубы», и всегда вовремя давал знать, когда руки Чимина доставляли дискомфорт. Юнги надо целовать тепло и трепетно, ведь он — самый драгоценный, и ласкать заботливо, отдавая прикосновениям всего себя. Только так он расслабляется и позволяет, не только Чимину, но и себе, быть ласковым и чувственным в ответ. А своим ртом Чимин способен искусно выделать кожу Юнги, наделив символами принадлежности, незримыми, но ощутимыми чётко.       Бёдра — вторая самая чувствительная его часть, и Чимин прекрасно это знает, вспоминая с удовольствием, как однажды несколько часов доводил Юнги до края только губами и языком по нежной коже, запрещая прикасаться к себе. Тогда он узнал множество новых ругательств и услышал бессчётное количество «пожалуйста» умоляющим голосом. Оно того стоило, особенно если вспомнить, что Юнги после сделал для него в отместку.       Чимин подтягивается выше, располагается между ног и укладывает бёдра Юнги поверх своих, ласково оглаживая до коленей и обратно. Кожа, сохраняя на мгновения следы прикосновений, слегка окрашивается розовым. Чимин облизывается и вновь щёлкает крышкой масла. — Ты усыпляешь мою бдительность, чтобы потом пожарить? — бормочет Юнги, приоткрыв один глаз. — Почти, — улыбается Чимин. — Разнежу так, что везде будешь мягонький. — С каких пор тебе нравится, когда «мягонько» везде?       Чимин хмыкает понятливо и стреляет взглядом на пах Юнги, едва прикрытый одеялом. Он не знает наверняка, но по опыту догадывается, что Юнги сейчас скорее мягкий, чем твёрдый. Может быть, совсем немного, но они только начали. Чимину никогда не составляло труда распалить его. Только он способен высекать искры из камня, природа которого не предполагает возможности искрить. — В конечном итоге, всё равно будешь мягким, — уверяет Чимин, самодовольно ухмыляясь.       Юнги не отводит взгляд, едва сдерживая идущие волной губы от перетекания в улыбку. То ли соглашается безропотно, то ли ищет подходящую ситуации остро́ту. Чимин переключается обратно на бедро. Дорожкой из капель расчерчивает левое и мягкими массажными движениями растирает кожу до более заметного румянца, когда слышит сверху ехидное: — Потому что усну?       Юнги смеётся, подрагивая всем телом, в равной степени очаровательно и раздражающе, и Чимин со вздохом признаёт — такими темпами они вряд ли управятся до утра. Или же Юнги предпочтёт отдаться Морфею. Но так хочется продлить момент. Даже если есть риск встретить рассвет в одиночестве, потому что гению приспичило, как и солнцу, творить золото.       Юнги, в общем-то, не часто подпускает к себе вот так, то торопя к продолжению, не потому что не терпится, а чтобы от него отстали поскорее (но это лишь отчасти правда), то вовсе предпочитая работу личному.       Чимин давно заметил, что Юнги скорее позволяет себя любить, допуская привязанность к собственному телу. Чимин относится к этому с пониманием, радуясь каждому мгновению, ведь нельзя требовать от человека больше, чем у него есть. Чимин сам его выбрал, а значит, тем самым расписался в принятии всех тех условий и дополнений, написанных мелких шрифтом. Ведь они схожи, и Юнги для него сделал то же самое.       И хоть любовь не строится на обожании тела, но взращивается на преданности ему, одному единственному из множества. — Ещё немного, и я соскользну с кровати, — ворчит Юнги, хмурясь, и Чимин улыбается. — Я удержу тебя. — Чувствую себя отвратительно скользким.       Чимин стреляет озорным взглядом, видя, как Юнги корчит недовольную рожицу. Его мышцы расслаблены, а бархатная кожа, наконец, согрелась, приобретя аппетитный оттенок. Чимин с лёгким нажимом ведёт раскрытыми ладонями вдоль бёдер, большими пальцами продавливая внутреннюю сторону, достигает сгибов и тянется к Юнги ближе, нависая. — А мне нравится, тебе так идёт, — шепчет, облизываясь. — Голый, с сияющей кожей, и такой горячий.       Юнги смотрит на него вопросительно с мгновение, прежде чем молнией мелькнувшее осознание озаряет его лицо удивлением. — Только не говори, что… Пак Чимин. Ты в качестве мести решил нарядить меня в костюм стриптизёра? — Я?! — в притворном возмущении выпучивается Чимин, но, если сам он тот ещё искусный врунишка, то глаза его актёрских курсов не оканчивали и бессовестно сияют неподдельно искренней радостью во всю радужку и расширившийся зрачок. — Да как я мог?       Однако, уже через мгновение его одолевают распирающие изнутри эмоции. Чимин улыбается так широко, что не видит, как щурится Юнги, опасно, явно замышляя скоропостижное и очень сладкое отмщение. А как видеть может, то замечает стиснутые жёстко челюсти. Юнги сопит сердито, раздувая ноздри, цедит замогильным тоном: — Все, Пак Чимин. Развод.       Чимин едва не валится с кровати, лупит по мартацу пяткой и заливисто хохочет. А когда, отсмеявшись, замечает, что Юнги демонстративно дуется, тут же придвигается ближе. — Ладно-ладно, прости.       Чимин тычется ему в щёку носом, трётся легонько, нежничая, щекочет лицо свисающими прядками, ресницами, невесомыми поглаживаниями вдоль скул, и Юнги кожей, вновь принимающей поцелуи, ощущает теплоту его улыбки.       В самом ли деле они выглядят как давно женатая пара, в чём их нередко подозревают особо глазастые фанаты? Парные украшения и вещи они в самом деле с удовольствием носят, касаются друг друга, не всегда украдкой, ведут себя и говорят порой весьма провокационным образом. Однако, печать на странице с вотермаркой в его корейском паспорте значит гораздо меньше, нежели возможность относительно спокойно и не травмируя медленно перестраивающееся общество любить того, кто по душе и самый родной, чем потакать чужим убеждениям — прихотям, по сути — и коротать век, пытаясь втиснуться в углы кем-то придуманных рамок в угоду всем, кроме себя. Видимо, бунтарская натура хёна передалась половым путём. — Я станцую тебе ногой в нос, если ещё хоть раз на меня капнешь, — вяло угрожает он. — Надеюсь, ты только про масло.       Чимин фырчит тихонько, лицом жмется к изгибу плеча, обхватывает губами ключицу, пока рукой, всё ещё скользкой и горячей, ведёт по бедру вверх, подныривая под одеяло. Юнги вздыхает шатко, когда юркие пальчики ловят в ладонь мошонку, сжимают едва и массируют, от основания члена и ниже ведя большим пальцем. Юнги такое нравится даже больше дрочки. Он вздрагивает и с хрипом вздыхает на каждое меткое движение; запрокидывает голову, обнажая шею для щедрых, приправленных горячим влажным дыханием поцелуев. Юнги подаётся вверх тазом, сто́ит зубам Чимина едва-едва острым касанием сомкнуться у него на горле. Чимин пользуется возможностью и соскользнувшие пальцы заводит ниже, пропуская между ягодиц, чтобы лишь немного дразняще надавить, пока облизывает кадык, и… Натыкается.       Юнги стонет, а Чимин, отпрянув резко, зависает над ним с широко раскрытыми глазами и всё ещё торчащим между губ кончиком языка. Руки отнять не успевает, ведь Юнги размежает веки, подцепляя острым взглядом, и лениво расплывается в улыбке, обнажая дёсны и карты — абсолютно точно козырные.       Чимин чувствует себя так, словно захлёбывается, а вмиг раскалившийся воздух обжигает ему губы, в волнении не раз облизанные, и никак не хочет помещаться в лёгких мелкими частыми вдохами. Пульс шумит в висках, вколачиваясь осознанием.       Чимин недолго гадает: Юнги таким образом хотел его впечатлить или же просто не счёл важным предупредить. Ждать от него смущения, после стольких лет вместе, было бы странно.       А Юнги к нему беспощаден; сдвигает ногу, пробираясь выше по бедру, стопой с ощутимым нажимои накрывает пах — Чимин сдавленно охает на грани всхлипа — и вскидывает брови призывно.       Мстит Юнги безупречно, так вот запросто подводя к грани помутнения рассудка и одним взглядом уберегая от падения. Чимин держится за него крепко, пока возобновляет дыхание и отодвигается. Губами причмокивает предвкушающе, прежде чем прошелестеть: — Откинь, пожалуйста, одеяло. — Ммм, — почти мурчит Юнги, ведь очень доволен качеством обломившейся сметаны, — Пак Чимини решил идти в атаку? — Именно так, поставлю тебе шах. — Если только матом, Чимини. Скажи: «Я выебу тебя, Шуга-хён».       Чимин вмиг тушуется, отводя глаза, и его взгляд снова меняется. Вознёсшаяся было к потолку тревога вновь оседает на нём, давит весом, горбя спину, опуская плечи, склоняя голову. Чимин поджимает губы, сморщивая подбородок. — Ты уверен? — шепчет обеспокоенно. — Плечо… Я мог бы руками и ртом, не обязательно… — Уверен, — Юнги кивает, подталкивая к действиям довольно решительно, но сменяет тон на более тихий и скромный, чтобы добавить: — Просто… не напирай. — Хорошо. Как ты хочешь, хён? — Медленно, — шепчет Юнги, жмурясь от возобновившихся поглаживаний в непосредственной близости от паха; вздыхает расслабленно. — Прям максимально. Как, знаешь… слизняки. — Фу, Мин Юнги.       Чимин улыбается, цепляя тазовую косточку, обводит по кругу, осторожно прихватывает пальцами складочку кожи, наблюдает, как та краснеет от прилившей крови. Не раздумывая, льнёт к этому месту поцелуем. — Ты сделал из меня скользкую личинку, — ворчит Юнги беззлобно; реагировать на это можно только нежной улыбкой. — Придётся снова в душ, а я не хочу вставать. — Я могу тебя отнести. — Нет уж, спасибо, Пак Чимин. Я тебе не верю.       Чимин мешкает всего мгновение, улыбка на его губах, не дрогнув, исчезает в поцелуе. Юнги отвечает неохотно, лениво, без единой попытки перехватить инициативу; позволяет вылизать свой рот и губы и как бы невзначай сгибает колено, теперь находящееся у Чимина между ног, чтобы легонько надавить. Чимин вздыхает судорожно и потирается о предложенное бедро напряжёнными рывками. Он всё ещё на грани возможности задохнуться, потому целует открыто, не углубляясь, не напирая, лишь чуть настойчивее хватает губы Юнги своими. А руки, задержавшиеся на боках, в ложбинках под ребрами, вновь приходят в движение.       Одна ладонью скользко проходится от низа живота до груди, касается кончиками пальцев солнечного сплетения и укладывается плашмя, удерживая. Другая ныряет меж бёдер, слегка надавливает и осторожно достаёт пробку, извлекая из Юнги облегчённо-недовольный звук. Чимин мягко ощупывает мышцы входа, проникает одним пальцем на пробу и в предкушении жуёт губу. Нужно быть осторожным и терпеливым — Юнги принимал его в последний раз пару месяцев назад, потому нуждается в заботливом обращении, — но ощущение горячей узости, влекущее очутиться внутри немедля, заметно мутит разум. И Юнги, едва ощутимо подрагивающий от прикосновений, так неслабо встряхнувший сознание своей шалостью, совсем ситуации не помогает. — Можно два, — направляет Юнги на выдохе. — Только не перестарайся, а то тебе не достанется.       Чимин безропотно слушается, любовно оглаживает нежные стеночки, чуть сгибая и разводя пальцы, жмурится довольно, утробно урчит. — Разве не я кот? — у Юнги прикрыты глаза, и расслабленная улыбка течёт на губах. — А что, хочешь помяукать? Я не откажусь послушать. — Фу, Пак Чимин.       Юнги говорит больше обычного. Видимо, пытается отвлекать от навязчивых мыслей, напоминая о своём значительном присутствии. Чимин ему поддаётся. Заполняет Юнги неспешно, жмётся теснее, вплотную. Соединяет тела, объединяя души. Одной ладонью ныряет под поясницу, другой же, удерживая себя на локте, зарывается в волосы на затылке. Чимин знает: Юнги не пожалуется, что ему тяжело от веса навалившегося тела, чтобы не спровоцировать жестокую и беспощадную орду комплексов, даже если придётся терпеть неудобства, потому и старается уберечь от любого дискомфорта.       Юнги урчит тихонько; этот звук лёгкой вибрацией распространяется от поцелованного горла ниже, к груди, и Чимин улыбается. Двигаясь плавно, толкается едва-едва в медленном чётком ритме. Давит несильно, чтобы прочувствовать каждое крошечное ощущение во всех оттенках, как тщательно прожёванный кусочек дорогого сыра. Каждое движение — острее, слаще, с терпкой слюной перекатывается на языке и запоминается отчётливее.       Чимин вжимается лицом в изгиб его шеи, оглаживает раскрытой ладонью вниз по бицепсу, очень осторожно, чтобы не задеть и не надавить на чувствительные места, а лишь обозначить присутствие. Но и этого довольно.       Где ведёт пальцами, там затапливает огнём; перечёркивает клеточки кожи словно кораблики, только не ранит никого в этой недетской игре.       Юнги проскальзывает пальцами от уголка его челюсти на затылок, ворошит отросшие волоски нежно и опускается ниже, оглаживая вдоль выступающих позвонков так, что Чимин оступается на вдохе и невольно двигает бёдрами резче, но, услышав шипение, замирает. — Больно? Прости.       Он льнёт извиняющимся поцелуем туда, куда ближе, чтобы не повторить давление, и уже собирается покинуть тело Юнги, но застывает с его руками на плечах. — Перестань паниковать и расслабься. Не рассыплюсь. У меня девять жизней, если ты забыл.       Словно в подтверждение своих слов, Юнги взваливает Чимина на себя и обхватывает ногами за бока, игнорируя все до одного встревоженные протесты. Чимин, лицом прижатый к его вздымающейся груди, чувствует нежные поглаживания по волосам и чувствительной шее, и понемногу расслабляется в объятиях.       Юнги заботливый и чуткий, особенно, когда без этого не справиться; всегда готов подставить плечо, даже в урон себе, принимая часть ответственности. Он немало потрёпан жизнью и самим собой, со всеми его неровностями, шероховатостями и торчащими клоками, что не стали его уязвимостью, не ослабили, а наточились об жернова жизни колючками. С ними Юнги защищён от внешних угроз; мягкому нутру ничто не угрожает, и это позволяет быть более внимательным к тем, кого он нечаянно может задеть.       Чимин ему доверяет беспрекословно. Он, в отличие от Юнги, кажется плюшевым, но такой только с виду, иначе давно бы уже изо всех ран торчал синтепон. Он склонен повреждать сам себя, гораздо чаще, чем других, и собирает комплексы, словно кредиты под сто сорок процентов, расплачиваться с которыми ему ближайшую вечность. Но зато он знает всему в этой жизни цену и бережёт имеющееся.       Юнги гладит ладонью его предплечье, перетекает нежным касанием выше и мягко сжимает под плечом, там, где на коже поселилась «Young», напоминающая его имя, неотделимая от «forever». Чимин влажно целует его пальцы, тянется дальше.       Их отношения не назвать идеальными. Вряд ли они достигнут когда-нибудь этот призрачный, вожделенный многими образ, но у них всё ещё будут они, готовые расти и стремиться к лучшему, если это позволит им быть вместе. Это и делает их союз нерушимым.       Невесомо зацеловывая подрагивающее плечо, Чимин ловит губами проворные мурашки, рассыпающиеся под нежной кожей от горячего дыхания. Он, в самом деле, счастлив, что многолетняя проблема теперь решена, всё позади, и можно не опасаться судороги или недомоганий; держать за руку, чувствуя лишь ответную крепкую хватку и понимая, что Юнги дорожит их союзом так же сильно.       Жаль, в этот раз посещения не вписались в график, и Юнги некому было поддержать. Зато теперь Чимин может вдохновить его усердствовать во время реабилитации. — Твои руки, — шепчет восхищённо, окольцовывая чуть выше локтей, и осторожно разминает, ощупывая мягкие не напряжённые мышцы, — очень красивые. Наверняка станут ещё красивее, если их немного проработать.       Чимин опирается локтем около головы Юнги и склоняется к лицу. Касается губами скулы, родинки на щеке, губ. Целует ненавязчиво, размазывая сладость участившегося дыхания кончиком языка и, не отстраняясь, выдыхает жарко: — Если они будут достаточно здоровыми и сильными, ты сможешь удержать нас, пока я буду брать тебя сзади, зажимая пальцами соски.       Юнги фыркает, щурится неопределённо, кусает губу, но огонёк заинтересованности предложением, полыхнувший во взгляде, не тушит. — Сперва эту песню допой, потом на другую вдохновляй.       Чимин улыбается. Всё не важно, на самом деле, белый шум на блёклом фоне, когда главное то, что его Юнги чувствует себя любимым.       Они слишком хорошо знакомы с чувствительными местами друг друга, поэтому не составит особого труда довести другого до исступления. Чимин прижимается ртом к соску, зажимая вершинку между губами и касаясь языком, слегка посасывает под нарастающие шумные вздохи, легонько прикусывает и мокро зализывает, чтобы оставить ненадолго остывать, пока играет с другим. Одна его рука крепко держит у сгиба бедра, большим пальцем под тазовой косточкой, а другая шаловливыми пальцами щекотно оглаживает от мошонки по шелковистой коже, подушечками чувствительно проминая мякоть. Юнги вздрагивает, напрягая ноги и живот, дышит рвано. Он близок, но в долгу не остаётся; короткими ноготками мягко расчёсывает от поясницы до лопаток, а ртом ловит мочку уха, чтобы языком поиграть с серёжками и в непосредственной близости подразнить дарованным лишь Чимину звучанием своего голоса.       Дыхание сбитое — на двоих, и дрожь, колючей поступью мурашек пробирающая до костей, столь глубоко и чувственно, что, кажется, саму душу трепетать едва вылупившейся пташкой вынуждает.       Юнги всхлипывает и долгожданно расслабляется в его руках. Чимин нагоняет его через пару мгновений. Они дышат друг другом, почти не двигаясь, совсем немного поводя бёдрами навстречу, продлевая удовольствие и невесомо рассыпая ласку по коже. — Юнги. Люблю.       Юнги мычит согласно, не открывая глаз.       Они обычно не говорят друг другу напрямую таких громких слов — ни шёпота, ни крика не достаточно для выражения их чувств. Но порой Чимин нуждается хотя бы в этом. — А ты, любишь меня, Юнги-я? — Ты плакса. — И что? Ты не можешь ругать меня за мои эмоции. Без них я буду другим человеком. — Уговорил. Тогда люблю, потому что со своими охуенными ногами ты похож на хрустальный бокал, который, если перевернуть, похож на луковицу… Ой, не хохочи, сон спугнёшь. — Но ты же меня не за это любишь, — хихикает Чимин и ластится, чтобы улечься ближе, укрывая их одеялом.       Юнги позволяет это безропотно и улыбается невесомо. Не подтверждает словами и не спорит.