Лишь одни черты его лица в голове рисуются

Чонин слышит громкий голос Джисона еще из коридора. Он закатывает глаза, заворачивая в столовую, и с трудом продирается сквозь толпу оголодавших студентов; прорвавшись к привычному столику, со вздохом плюхается на скамью. Джисон, сидящий рядом и размахивающий руками, как ненормальный, тут же заезжает ему локтем под дых и даже не обращает на это внимания. Сынмин на противоположном конце стола только поднимает от телефона беглый взгляд, кивает Чонину и утыкается обратно в переписку. Феликс сочувственно гладит его по плечу, и Чонин, благодарно улыбнувшись, прислушивается к разговору. — Я тебе клянусь, у него же бицепсы как две моих руки и грудь такая, что рубашка в пуговицах расходится, — заявляет Джисон, хлопая ладонью по столу. Хенджин, к которому он обращается, морщится и закатывает глаза, а Чонин радуется, что не успел купить себе еды — точно бы подавился. — На описание Минхо-хена не похоже, — делится он на ухо Феликсу. Тот, улыбнувшись, кивает. — Ты правда не знаешь, про кого он? — хихикает Ли и наклоняется ближе. — У нас только что прошла пара по английскому… с новым преподавателем. Собственно, это от него Джисон в восторге. — Не думал, что хену нравятся качки, — хмыкает Чонин, а потом в притворном ужасе ахает: — Представляешь перекачанного Минхо-хена? — Боже упаси, — морщится Феликс. Чонин решает, что все-таки не просто так пришел в столовую, поэтому оставляет рядом с друзьями свой рюкзак и уходит на раздачу. Возвращаясь с нагруженным едой подносом, он не ожидает быть почти сбитым с ног все тем же беспокойным Джисоном. Тот взбудораженно хватает начинающего злиться Чонина за руку и что есть силы трясет ее, отчего поднос тоже дрожит и стакан с соком подозрительно сползает на край. — Хен, если ты меня сейчас не отпустишь, я переверну этот поднос на тебя, — шипит Чонин. Джисон дует губы, но наконец-то дает младшему усесться на место. — Ты скучный, — вздыхает Джисон. — Послушайте, у меня есть чудесная идея! — Нет, — хором отвечают все — присоединяется даже Сынмин. — Вы все скучные… Давайте на спор соблазним профессора Бана. Чонин все-таки давится. Феликс заботливо хлопает его по спине своей маленькой ладошкой, что помогает мало, потому что хен жалеет и бьет очень слабо. Сынмин наконец-то убирает телефон в сумку и смотрит на Джисона так уничижительно, как может только он, и даже это не работает, поэтому Сынмин быстро смягчается обратно. — Нет, правда, — продолжает Джисон убедительно. — Серьезно, Чонини, ты просто не видел этого мужика! А увидишь — сам захочешь его себе, гарантирую. — А если не захочу? — фыркает Чонин. — Тогда выиграешь спор, — отмахивается Джисон. — Но тогда будем спорить впустую. А если все-таки захочешь — тогда назначим приз выигравшему. Ммм… с каждого проигравшего по тридцать тысяч вон? — Мелочишься, — Чонин щурится. — Пятьдесят. — Сорок, — обрубает Джисон и только тогда успокаивается. Качая головой, Чонин принимается за еду. У него английский только завтра: учебный год начался лишь вчера, а сам Чонин младше всех хенов за столом на курс. На самом деле, он уже на третьем, а хены — на четвертом, а с тех самых пор, как болтливый Джисон помог первокурснику Чонину найти нужную аудиторию, он как-то просто вписался в их маленькую дружную компанию. Знакомясь сначала с улыбчивым Феликсом, потом — с молчаливым, но располагающим Сынмином, и, в конце концов, с безумно привлекательным Хенджином, Чонин неплохо обживается в университете. Он почти не общается со своим курсом, но ему хватает того, что есть: каждый большой перерыв Чонин и хены зависают в столовой, что полностью соответствует его пределу комфортного общения с людьми. — Не забудь присмотреться к профессору Бану завтра! — такими словами прощается с Чонином Джисон, когда они выходят из университета под конец дня и расходятся в разные стороны. — Готовься проиграть! — кричит Чонин в ответ, но улыбается и ныряет в уже ждущий его автомобиль. Чонин откажется признавать, но его все-таки грызет любопытство. Весь день он действительно тут и там слышит имя нового преподавателя: говорят, Бан Чан крайне красив, мускулист, имеет ямочки на щеках и очаровательную улыбку. У него, если верить слухам, проскальзывает австралийский акцент, но темы объясняет сказочно. На это Чонин фыркает — и много ли тем сплетники успели пройти за первый день учебы? В аудиторию он заходит с предвкушением. Его однокурсники тоже взволнованны — молва о профессоре прошла впечатляющая, поэтому девушки и некоторые парни в коридоре прихорашиваются, поправляя макияж и прически, а остальные смотрят на это неодобрительно, но молча. Чонин привычно устраивается на четвертом ряду: недостаточно близко, чтобы находиться на полном обозрении преподавателя, но удобно, чтобы в случае чего к нему подойти — Чонин, увы, третий год мучается на посту старосты. Он выжидающе смотрит на дверь кабинета, из которого должен появиться загадочный Бан Чан, и, когда тот наконец появляется — ладно, черт возьми, Джисон был прав — у него перехватывает дыхание. — Доброе утро, ребята, — улыбается профессор, а Чонину с каждым словом труднее сдержать улыбку и колотящееся сердце. — Боюсь, вы уже наслышаны обо мне, но я предлагаю вам забыть все, что вы услышали, и познакомиться очно. Меня зовут Бан Кристофер Чан, и в этом году я буду преподавать у вас английский язык… Чонина, конечно, не ведет, но его состояние к тому близко: в животе скручивается сладкое волнение, ладошки потеют. Бан Чан из своего кабинета не выходит, а выплывает. Во всем черном: в брюках с выглаженными стрелками, рубашке, явно натянутой в районе груди, и небрежно распахнутом пиджаке — он выглядит греческим атлетом, если не богом. Профессор обводит аудиторию медленным внимательным взглядом, ненадолго останавливаясь на каждом студенте; Чонину чудится, что на нем Бан Чан чуть дергает уголком губ в улыбке. Он говорит что-то о том, что на этой неделе стоит освежить в голове правила, а потом написать пробный тест, но Чонин залипает на длинные пальцы, очерчивающие в воздухе замысловатые фигуры, и пропускает часть информации. — И пусть после пары староста вашей группы задержится, пожалуйста, — только и слышит он, сглатывая тут же ставшую вязкой слюну. До конца занятия Чонин сидит как на иголках, и когда он подходит к профессорскому столу, то его ноги потряхивает. — Ты, если я правильно понимаю, староста? — спрашивает Бан Чан дружелюбно. — Да, меня зовут Ян Чонин, — отзывается тот, справившись с волнением. — Извините, списка группы у меня пока нет, потому что вчера в деканате их еще не распечатали. Я могу занести его вам завтра. — Ничего страшного, — улыбка из дружелюбной превращается в теплую. — Надеюсь, мы сработаемся, Чонин. — Взаимно, сонсэнним. Отвесив вежливый поклон, Чонин покидает аудиторию со странным чувством в груди. Губы расползаются сами по себе, обнажая ряд ровных — не без помощи брекетов в школьную пору — зубов. В коридоре на него тут же налетает Джисон. — Неужели ты задержался, потому что уже приступил к соблазнению? — игриво спрашивает он, толкаясь плечом. — Ай, Чонини, ты ведь даже не согласился на спор! — Будь тише или заткнись, — шикает Чонин, краснея. — Да, да, уговорил, я буду участвовать. Но мне просто интересно посмотреть, как вы будете изворачиваться, чтобы выиграть, ясно?! Ничего личного. Джисон, хмыкая, спускает тот факт, что Чонин и так бы стал зрителем в первых рядах.

***

— Если вы все трусы, то я соблазню профессора Бана сам и отхвачу великолепного мужика, — заявляет Джисон спустя неделю, потому что ему кажется, что никто даже не пытается взяться за спор (это реально так — никто особого смысла не видит). — Тебе все равно не светит, — пожимает плечами Хенджин. — Ах так?! — возмущается Джисон громко, как всегда привлекая к себе внимание. — А кому светит? Тебе, хен недоделанный? — Какой еще недоделанный? — взбрыкивает Хенджин. — Я тебе покажу недоделанного! — Вот и покажи! Побудь примером для младших, а?! Это вполне ожидаемо — еще с первого курса, как говорит Феликс, эти двое периодически пытаются выяснить, кто из них лучше. Поэтому на следующий день оба бросают в бой тяжелую артиллерию — даже Чонин остается впечатленным. Хенджин перекрашивает волосы. Не сразу, правда — пару дней все-таки сомневается, но когда он приходит с небрежно растрепанным блондом вместо старого черного цвета, все раскрывают рты. Так как это уже четвертая неделя учебы, а профессор Бан внимательный, он сразу замечает столь яркие изменения и с улыбкой сообщает, что Хенджину идет. Джисон от злости скрипит зубами и на следующее занятие заявляется с толстенной папкой бумаги. Сперва никто не понимает, что он собирается делать, но после занятия, мило улыбаясь, Джисон вываливает все на стол преподавателя и просит «объяснить ему непонятные темы». Феликс, пересказывая это Чонину, отмечает, что у профессора Бана от удивления чуть не вывалились глаза; Чонин, качая головой, радуется, что не учится вместе с этими придурками. Бан Чан начинает шарахаться от них в коридорах спустя две недели упорного штурма. Чонин, конечно, над этим посмеивается, но на самом деле ему преподавателя жалко: эти идиоты все равно еще долго от него не отклеятся. И правда: «великолепному мужику», как назвал его Джисон, приходится ходить по стеночке и запираться в аудитории во время перерывов на протяжении доброго месяца. Однажды Чонин подходит к концу лекции хенов и застает момент, когда Джисон, смешно выпучив глаза, наваливается грудью на стол и что-то быстро неразборчиво лопочет, обращаясь к профессору. Рядом с ними вьется Хенджин: сегодня он одет в облегающие джинсы и рубашку с тремя расстегнутыми пуговицами, а Бан Чан всеми силами старается не обращать на него внимания. Феликс, стоящий чуть поодаль, замечает Чонина и отчаянно машет руками, призывая подойти и помочь, но тот отнекивается — усмирять Джисона он не умеет, этим обычно занимается Минхо-хен с пятого курса. «Точно!» — мелькает в голове у Чонина. Он быстро показывает Феликсу знак «окей» и лезет в карман за телефоном. — Привет, Минхо-хен, у нас ЧП, Джисон флиртует со всякими преподавателями, — вываливает он в трубку, про себя мерзко похихикивая. На том конце на мгновение воцаряется тишина. — Где вы? — почти миролюбиво спрашивает Минхо. — У аудитории английского, — радостно отвечает Чонин и снова машет Феликсу, показывая, что все схвачено. Тот, не выдержав, все-таки выходит в коридор, на что ни Джисон, ни Хенджин не обращают внимания. — Я просто надеюсь, что это «окей», а не «очко», — бурчит он, явно цитируя какой-то прикол из тиктока. — «Очко» будет только у Джисона, — отмахивается Чонин, не представляя, насколько точно предсказал судьбу своего хена. Минхо появляется спустя десять минут, внешне совершенно спокойный, но внутри точно рвущий и мечущий. Чонин кивает в его сторону Феликсу, намекая на предстоящее представление, и тот уважительно присвистывает, когда хен твердым шагом приближается к своей жертве. — Джисон-и, — тянет Минхо из-за спины обманчиво мягко, и младший от испуга аж замирает с открытым ртом. — Джисон-и, пойдем-ка поговорим, — в приказном тоне предлагает он. — О-о, оставь эти бумажки здесь, пойдем скорее!.. Феликс сгибается от смеха, когда Минхо почти за шкирку выволакивает Джисона из аудитории, и шутит что-то про то, что хен завел себе четвертого кота. Чонин толкает Феликса в бок, показывая на Хенджина, и они в две руки уводят его, болтая о какой-то ерунде; Чонин едва заметно кивает, когда ловит на себе благодарный взгляд профессора. — Значит, я выиграл, — скалится Хенджин на следующий день, пока подозрительно тихий Джисон улыбается себе под нос и ерзает на стуле. После этой фразы он, правда, оживляется, и улыбка превращается в оскал. — Нисколько, — цокает он. — Ты никого не соблазнил, дурак. — Но я обыграл тебя, — возражает Хенджин. — Неправда, потому что я прямо сейчас заявляю, что выхожу из игры! Над столиком проносится вздох облегчения, потому что появляется шанс замять спор. Но не тут-то было — Джисон сразу же прищелкивает пальцами и выдает: — Ты не выиграл, потому что трое из нас еще даже не пробовали! Поэтому мы с тобой проследим, чтобы они исполнили свой долг! — Об этом мы еще поговорим, — прищуривается Чонин. — Но почему ты, хен, вдруг решился отказаться от спора? Ты ведь запал на профессора Бана, неужели ты просто так сдашься? Его вопрос поддерживают галдежом, а Джисон — господи, впервые за все годы их знакомства! — краснеет и утыкается в высокий ворот своего свитера. — Передумал, — как-то сразу сдувается он. — Профессор Бан меня больше не интересует, если хотите. — Ну нет, колись, — подначивает Феликс и даже придвигается к другу ближе. — Не поверю, что это просто так! И тянет руки к Джисону. Но Сынмин, до сих пор сидевший тихо, оказывается проворнее: он протягивает ладонь из-за джисоновской спины и резко стягивает свитер с его плеча, обнажая яркий, наливающийся фиолетовым засос на плече. Джисон взвизгивает от стыда и неожиданности, Феликс — от радости, Хенджин — от шока. Чонин морщится и находит взглядом Минхо-хена, с усмешкой за ними наблюдающего. Они понимающе кивают друг другу, и Чонин возвращается к дружеским издевательствам над Джисоном. На время спор забывается, потому что каждый раз, когда Джисон о нем заикается, все сразу начинают его стебать. Эта тема всплывает лишь спустя недели две, когда после блока грамматики английского языка у хенов начинается говорение и Бан Чан, услышав речь Феликса, обнаруживает, что они оба родом из Австралии. Теперь объектом поддразниваний становится Феликс — профессор разрешает ему называть себя «Чан-хеном или Крисом, как тебе удобнее», поэтому Джисон, уже открыто признающий свои отношения с Минхо, решает отыграться на самом беззащитном из них пятерых. Феликс больше краснеет и заламывает пальцы, когда искренне уверяет, что они «с Чани-хеном только друзья». Джисона это не останавливает от колкостей, и, только когда Феликс начинает откровенно дуться, он перестает. Правда, тут же находит новых жертв — Чонин понимает, что отдуваться придется им с Сынмином. — Остались двое! — хлопает Джисон в ладоши. — Решайте, кто из вас пойдет первым! Сынмин хмурится и открывает рот, чтобы что-то сказать (вероятно, что-то весомое — невесомого у него не бывает), но Чонин оказывается быстрее. — Прости, хен, но я забыл один очень важный доклад, так что сейчас побегу за ним, — он старается звучать сочувствующе, обращаясь к Сынмину, но вины на самом деле не чувствует. — Желаю удачи! Пока Джисон не успевает вставить возмущения, Чонин хватает свои вещи, посылает воздушный поцелуй и сматывается из столовой: за докладом реально надо сходить. К своей паре он приходит впритык, а после нее — последней, кстати — задерживается на кафедре, поэтому с хенами встречается только на следующий день. Он крайне удивляется, когда на его вопрос о том, как вчера все прошло, Сынмин расцветает красными щеками, Хенджин пустым взглядом утыкается в пол, а Джисон недовольно поджимает губы. Только Феликс остается таким же, как всегда, но Чонин, приглядевшись, и у него замечает румянец. — Ну и? — после минутного молчания он вскидывает бровь. — Так и будем играть в молчанку, а? Джисон будто только этого и ждет: тут же отмирает и набирает воздуха в легкие, чтобы разразиться громкой тирадой. — Ты представляешь?! Нет, ты представляешь?! — он драматично всплескивает руками. — Все наши старания были зря! Канули в лету, прошли впустую, были безжалостно растрачены!.. Чонин закатывает глаза — чего еще он ожидал от этого хена. Обводя взглядом остальных, он складывает руки на груди и хмурится. — Кто-нибудь может сказать нормально? — требовательно спрашивает он. Феликс тяжело вздыхает. — Чани-хен, кажется, уже с кем-то встречается, — делится он почему-то шепотом. Чонин недоверчиво изгибает брови. — С чего вы так решили? — Он… понимаешь… — Мы провожали Сынмина покорять сердце профессора Бана, а он там трахается с каким-то студентом! Причем с парнем, мы все слышали! — восклицает возмущенно Джисон, снова привлекая к ним слишком много внимания, и смущенно замолкает. Наступает звенящая тишина. Сперва Чонин пытается переварить полученную информацию; обработав ее, хмыкает. Потом осматривает неудачливых шпионов — все четверо краснеют под его пристальным взглядом. И, в конце концов, начинает так громко смеяться, что на него смотрят, как на ненормального. — Ну вы даете, — отсмеявшись, Чонин вытирает уголки глаз. — Даже не буду спрашивать, что вы хотели заставить сделать Сынмина-хена. — Для начала — просто поговорить, — бурчит Джисон, а Чонин почему-то все еще не может перестать хихикать. — Да что ты все смеешься, а?! Хочешь сам завоевать сердце профессора Бана, мелкий?! — А что, если хочу? Джисон разом затыкается. Под недоверчивыми взглядами Чонин поднимается с места и дергает подбородком в сторону выхода из столовой. Хены, переглядываясь, тоже встают, и Чонин уверенно ведет их к многострадальной аудитории и такому же многострадальному преподавателю, полностью уверенный в своих силах. Чонин, на самом деле, приглядывается к Бан Чану с их первой встречи. Сначала он обращает внимание в основном на внешность: разглядывает пальцы, на которых по настроению появляются кольца; смешно вьющиеся волосы, которые иногда заплетаются в несколько почти детских косичек, отчего-то вместе превращающихся в сексуальное безумие. Чонин залипает на завораживающе перекатывающиеся мышцы на плечах, когда профессор Бан проносит между рядами тяжелую стопку учебников или когда рисует на доске схемы, разъясняющие грамматику английских времен. Младший облизывается на широкую грудь и спину, если Бан Чану внезапно становится жарко и он снимает с себя пиджак. Но, приглядевшись повнимательнее, Чонин открывает другую сторону этого человека. Он видит, как устало преподаватель трет глаза, когда студенты покидают аудиторию; как потирает нос с едва заметными следами от очков, когда выходит из своего кабинета к началу лекции. Чонин наблюдает, как забавно подпрыгивают кудряшки, когда Бан Чан энергично пишет что-то на доске, и как на брюках на месте колен к концу дня пропадают идеально выглаженные стрелки. Профессор Бан предстает перед Чонином обычным человеком, и эта сторона ему невероятно нравится. Дальше идут привычки. Чонин подмечает мелкие забавные жесты вроде шуточно недовольного поджатия губ или мелких хлопков, если преподаватель позволяет себе подурачиться. В то же время он восхищается тем, как Бан Чан заботится о студентах: он всегда разрешает сдать работу позже, если видит, что человек правда не успевает; может отпустить с пары или лично отвести к медсестре, если кому-то на его лекции или в коридоре становится нехорошо. Он терпеливо разъясняет ошибки отстающим и безвозмездно подбирает дополнительные задания ребятам, которые серьезно намерены учить язык, но не знают, за что взяться. Профессор Бан к середине семестра становится известен уже не столько как горячий красавчик, сколько как внимательный и по-настоящему добрый сонбэнним. Чонин всегда старается быть честным с собой, поэтому спокойно признает — да, он влюблен. Особо страдать, правда, на этот счет не получается — он смысла в самобичевании не видит и время тратить не собирается. Чонин умеет различать, что ему в этой жизни светит, а что нет. Поэтому он уверенно приводит своих хенов к аудитории английского языка и несколько раз коротко, но громко стучит в дверь. — Ты не заболел? В своем уме? — на всякий случай интересуется Джисон и вздрагивает, когда за дверью слышатся шаги. — О-о, это плохая идея. Что бы ты ни задумал, это плохая идея! — Плохие идеи обычно бывают у тебя, хен, — лениво отзывается Чонин, мимолетно улыбаясь, когда слышит звук щелкающего замка. — Я в своих не сомневаюсь. Дверь открывается внутрь, и на пороге появляется Бан Чан — немного сонный и с совершенно очаровательными очками на носу, которые он торопливо снимает и убирает в карман рубашки. — Что случи… О, неужели?.. Преподаватель как-то странно усмехается и отстраняется, намекая, чтобы студенты зашли в аудиторию. Чонин из вежливости пропускает хенов, гуськом идущих друг за другом, вперед, и сам закрывает дверь. — Я выиграл спор, — торжественно заявляет он и хитро улыбается. Парни замирают: Джисон делает большие глаза, смотря на Бан Чана, и шикает, но Чонин только растягивает губы шире. – На самом деле, ни у кого из вас не было и шанса, но я правда хотел посмотреть, как вы пытаетесь, — добавляет он довольно. — Что ты имеешь в виду? — косясь на преподавателя, нерешительно спрашивает Хенджин. — Оу, мы можем все объяснить. Правда, Чани-хен? — Правда, Чонини, — никто не ожидает такого ответа, в общем-то. — Наверное, нам снова нужно познакомиться? Бан Кристофер Чан, парень Чонина вот уже пять лет. Первые секунды все молчат — только Феликс прикрывает рот ладошкой, Хенджин выпучивает глаза, а Джисон хлопает ртом, как рыба на суше. — О господи, — вдруг выдает Сынмин, стремительно краснея. — Так это мы, получается, вчера слышали тебя?.. — Упс, — пожимает плечами Чонин… и все его хены — кроме самого старшего, конечно — так быстро вылетают из аудитории, что дверь защелкивается сама по себе. — Ой. Тишина не давит, и Чонин расслабляется. Чан подходит со спины, обнимая сильными руками, и младший откидывает голову ему на плечо. — Совсем не жалеешь своих друзей, — шепчет старший Чонину на ухо. — А они совсем не жалели тебя, — в тон отвечает тот. Чан разворачивает его лицом к себе и медленно, нежно накрывает губы. Чонин податливо прижимается ближе, ладонями обхватывает шею и прикрывает глаза. Он совсем не удивляется, когда оказывается легко подброшенным в воздух и усаженным на стол. — Развращаете студента, значит, профессор Бан, — улыбается игриво и убирает челку с чужого лба, чтобы столкнуться нос к носу и заглянуть в красивые темные глаза. — Знаете, что у вас будут проблемы? — А он совершеннолетний и сам меня провоцирует, студент Ян, — принимает игру Чан, медленно, но неумолимо нависая над Чонином и без касаний укладывая его на стол. — Ничего не могу поделать. — А вы знаете, профессор Бан, — на выдохе произносит Чонин и закатывает глаза, потому что Чан холодными пальцами забирается под его кофту, — что за дверью очень хорошо слышно, как вы развращаете одного конкретного совершеннолетнего студента? — Тогда этому студенту придется постараться быть тише, — шепчет Чан почти на ухо, и Чонин чувствует, как по телу бегут мурашки. Он чуть отталкивает старшего, чтобы упереться ладонями ему в грудь и с нажимом провести по упругим мышцам, спуститься к соскам и коротко их сжать. Чан довольно мычит, переводя свои большие ладони на чониновы бедра и поглаживая их сквозь грубую ткань джинсов. Облизываясь больше инстинктивно, чем в попытке соблазнить, Чонин поднимается обратно к воротничку и начинает расстегивать пуговицы, пока с его ног настойчиво стягивают обувь и одежду. Когда большой палец надавливает сквозь ткань на головку его полутвердого члена, он дергается и прикусывает губу. — Ты будешь хорошим или плохим мальчиком сегодня, Чонини? — ласково интересуется Чан, круговыми движениями потирая все то же место. — Ты растянут сейчас, малыш? — Нет, — с сожалением отвечает тот — сегодня он как-то не планировал, но под влиянием момента… — И я… я буду хорошим мальчиком, хен, ладно? — Все, что захочет мой Чонини. Чан оставляет на его губах легкий поцелуй, почти целомудренный, если бы не мягко прикушенная губа. Он утыкается Чонину куда-то в живот, потирается носом о пупок, пока одной рукой задирает его кофту к подбородку. — Н-но хорошие мальчики не трахаются со своими преподавателями в университете, — с трудом выговаривает Чонин и выгибается в пояснице — хен проводит языком между ребрами, и его начинает потряхивать. — Неправда, — невозмутимо отбивает Чан. Поднимаясь к уху, он шепчет: — Хорошие мальчики занимаются любовью со своими парнями, а если делают это в университете… то очень тихо. Чонин со стуком откидывает голову на стол. Перед его глазами проплывает английский алфавит, висящий над доской, поэтому Чонин предпочитает опустить веки и зарыться пальцами в волосы Чана, творящего с его телом что-то неописуемое. Он хрипяще выдыхает, когда хен, измучив его грудь, спускается ниже и сдвигает кромку трусов. Первое движение языка — пробное, поддразнивающее, но Чонин уже изгибается так, будто еще чуть-чуть — и край. Вообще-то, он уверен, что продержится недолго, поэтому уже через пару минут тихих постанываний тянет Чана на себя. — Бедра, Чан-и, — шепчет он, снова перебирая мягкие светлые волосы одной рукой, потому что Чан не теряет времени и присасывается к его шее. — Если не полностью, то хотя бы бедра, пожалуйста! Старший мимолетно кивает и отстраняется на несколько секунд, чтобы из своего брутального кожаного портфеля достать флакон смазки. Чонин разводит дрожащие ноги, и Чан, глядя ему в глаза, выливает вязкую жидкость прямо на пах, внутреннюю сторону бедра и член. Он быстро расстегивает свой ремень и приспускает штаны, облегченно выдыхая. — Быстро или медленно, малыш? — Быстро, — почти скулит Чонин. — Как захочет мой мальчик. Чан сводит его ноги и тонкими лодыжками закидывает на плечо. Смазка неприятно склеивает бедра, но ощущение, когда хен проталкивается между ними, все еще приводит Чонина в восторг, и он хватает ртом воздух, чтобы вместо этого не застонать. Чан раскачивается сначала неспешно, но потом ускоряется и при этом не разрывает зрительный контакт; Чонин ловит мысль, что взгляд старшего гипнотизирует и подчиняет своей воле, и это заставляет его негромко застонать. — Чани-хен! — предупреждающе вскрикивает он, когда чувствует, что уже не выдерживает. — Кончай, малыш, — улыбается тот и, будто спохватившись, добавляет: — Только тихо, помнишь? Чонин зажмуривается до пятен перед глазами, когда ощущает подступающий оргазм. Его мелко перетряхивает, и Чан только успевает предусмотрительно задрать кофту, когда на живот Чонина выстреливают белесые капли. Он непослушными пальцами сам перехватывает одежду и из-под ресниц наблюдает, как Чан еще какое-то время толкается, догоняя удовольствие; когда и он кончает, Чонин аккуратно спускает ноги вниз и разводит их, выдыхая. — Ты весь грязный, хороший мальчик, — хмыкает Чан и наклоняется, чтобы из ящика стола достать влажные салфетки. — Ты меня и таким любишь, — лениво отвечает Чонин, принимая часть салфеток и вместе с Чаном пытаясь убрать липкое безобразие со своего тела. — Люблю, — соглашается Чан, вытирая его бедро. — Как и я тебя, — удовлетворенно кивает Чонин. Одеваться лень, но приходится — пара через пятнадцать минут, и он пока не знает, как собирается незамеченным выйти в полный студентов коридор. — Что будешь делать с друзьями? — интересуется Чан, когда они, прибрав за собой, вполне прилично выглядят — за исключением того, что Чонин все еще сидит на столе. — Оправдываться, потому что все сто процентов будут дуться, — хмыкает тот. — Пожелаю тебе удачи, — Чан коротко целует его и приглаживает обоим волосы. — И тебе нужно идти. — У тебя пара? — спрашивает Чонин — он все еще не выучил свое расписание, что уж говорить о расписании его парня. — Я уже домой, малыш, — щелкает его по носу Чан. Чонин, замерев, что-то прикидывает в голове. — Тогда я тоже. Физра переживет как-нибудь без меня. — Не жалуйся потом, что нужно отработать прогулы. Они расходятся, потому что их раздевалки находятся в разных местах, но когда Чонин выходит на крыльцо университета, то его уже поджидает неприметный черный автомобиль. Хлопая дверцей, Чонин усаживается на переднее сиденье и по привычке целует Чана, сидящего за рулем, в щеку. — Уже скучаешь? — дразнится тот, проворачивая ключ зажигания. — Всегда, — смеясь, отвечает Чонин.