Раны твои целовать

— Тебе не стоит так волноваться. — А тебе стоит быть осторожнее. И когда привычная улыбка сменяется серьезностью, губами поджатыми, льдом на дне зрачка, плещущего чернилами — тогда не до смеха. Мурашки по коже, и где-то в сердце сквозняки демонстративно хлопают дверьми и ставнями на окнах. Протесты заботе чужой, вроде как навязанной, вроде как — не хочется быть жалким. Выдох облаком пара. Температура опускается ниже нуля, но Кэйа руку сжимает в своих ладонях ледяных крепко, так что не вырваться. Не сбежать. Не спрятаться от мира и мир от себя не спрятать, чтобы не — в костры бесконечные. Пожары лесные и крыши сгоревшие, так что жители — без них. Вроде как смирение. Закат в танце по городу, отражаясь тысячей солнц по окнам и лужах. Вроде как благодарность Архонту, что не так все и плохо. Быстро восстановится. Стихает ветер, чтобы не разносить дурные вести по миру, и тихо дует на костры, скорее затушая. Кэйа же — разжигает. Подкожные. Шутит про рыжие волосы и россыпи веснушек по щекам. Ведьм — сжигали. Сам же дыханием зимы обдает обгоревшие руки; губами по пятнам красным, горящим, но под ним изморозью покрывающимся. Самого — то в жар; то в холод. Трясет. Иней на ресницах и кристалики льда в уголках глаз и от скул до самой шеи, где прошла дорожка слезы, иссохшая в соль и снег. — Перестань о плохом думать. Ты ничего еще не сделал. Но Дилюк видит упорно: бушующая стихия. Он эпицентр, он неизбежность, он безысходность, он проклятие города свободы, своего отца и Кэйи. И когда кандалы ледяные на запястьях, стирая их в кровь, легче становится — но запреты. Кэйи запреты, потому что скорее сам умрет, чем позволит Дилюку. Даже пораниться. Даже в эту секунду винит себя, это во взгляде читается, и по губе закушенной, и рукам дрожащим. Но все еще холодом окружает, снегопадом мягким, пургой нежной. В кокон защитный, от целого мира, для целого мира. — А если сделаешь, я всегда буду рядом, чтобы любой пожар твой затушить. Но под ребрами тлеет сердце; дым в горле и тяжело дышать, и откашляться невозможно, и на вздохе — лишь сжигание кислорода. Давно ребра острые покрыты сажей и трещинами; залитые сукровицей внутренности; ожоги, наверное, несовместимые с жизнью, но все это подкожное, внутриатомное, незаметное. И неизбежное. Кэйа тоже — неизбежность. Губы его. Холодные, мягкие, сухие. Волосы черные в синеву, в которые хочется руку запустить или лицом зарыться, забывшись в запахе мыла и лаванды. Прижаться и сделаться маленьким, нуждающимся, защищенным — он держит всегда свои обещания. Не врет никогда, не умеет просто. Холодный, как зима, но впускает в свое сердце, позволяя сажу разносить и пепел по убранным комнатам. И там уж точно нет сквозняков капризных и воющих призраков противоречий. Его касаться — страшно. У Дилюка: пальцы-спички. Огонь и почерневшие ногти. Свои обоженные руки привычкой становится видеть; представить Кэйю с ними как проклятие. Уж лучше себя в костер, чем ему причинить боль. Поклялись защитить друг друга, скрепив кровью. Порез на ладони незаживающий, с корочкой из льда. С венцом из пламени. Дорожка багровая до пальцев и фениксом рассветным — с них. — Я обещаю тебе, Дилюк. Он тянется к нему и гладит по щеке заплаканной осторожно; невесомые касания крыла бабочки. Хотелось бы губами. К губам. В нелепые пятнадцать они еще не знали, как много лжи пронесли годами.