Художник

На дворе 1840г- самый разгар промышленной революции: всюду гудели заводы, заглушая собой даже пение птиц, если таковые ещё остались конечно, шумели паровые машины, кони, запряжённые в кареты аристократов, отбивали шаг по мощённой улице, создавая свой, особый, уникальный звук- звук биения сердца английской столицы. Было раннее утро, но этот город не знал, что такое сон: на берегу Темзы уже столпились моряки- опять образовалась толпа из судов, которые прибыли разом; у домов открывали свои лавки чистильщики обуви и ремонтные рабочие; старые гробовщики отворяли двери, с порога встречая волну посетителей; из пекарнь начинал пробиваться свежий, горячий запах хлеба. В небо потихоньку вздымались клубы темных облаков- промышленный дым говорил о начале рабочего дня. Но окончательно город просыпался с ржанием лошадей и лёгким хихиканьем дам, разъезжающих на каретах по мостовым, бессмысленно спешащих кто куда. Во всей этой суете, казалось лишь один человек выбивался из всего, как дефектный пазл из набора: он не спешил на работу, как он говорил, у него ее попросту не было, не спешил за продуктами, не спешил на прием в поместье своего старого друга. Он не спешил никуда, но почему то, каждый день вставал вместе со всеми, шел туда, куда шли все, ел то, что все ели, жил так, как живут все. Но делал он это в разы медленнее: медленно, даже лениво, поднимался с постели, медленно натягивал белую рубаху и брюки, медленно спускался со своего этажа вниз; где заботливая мадам Сюзэ, у которой он снимал жилье, уже расставляла приборы, готовясь к трапезе. Она, в отличии от него, уже сходила на рынок, заварила чай, поставила вариться кусок мяса, выторгованный в разы дешевле, и спокойно доедала вчерашний бисквит; медленно здоровался, медленно пил с ней чай; он был единственным из всех жильцов, кто делал так каждое утро; медленно накидывал на себя черный пиджак и все так же медленно, не забыв положить за пазуху пару листов и обточенный карандаш, выходил на улицу. Ноги сами несли его. Каждый раз это было совершено новое и удивительное место: по понедельникам и четвергам он любил посещать торговые лавки- в эти дни туда съезжались разные торговцы из-за рубежа, они светили своими одеждами и шляпами, чем привлекали внимание мужчины; по вторникам и пятницам он ходил на площади и с неподдельным интересом наблюдал за аристократией. Ему нравилось смотреть, как шикарные, расшитые шелком и золотом подолы платьев, окутывает что-то серое- лондонский туман, который так таинственно и романтично покрывает старинные особняки и узкие улочки города, на самом деле же не являясь туманом в полном смысле этого слова. Это коктейль из тумана, дыма и пыли, без которого, к сожалению, невозможно существование ни одного крупного промышленного города. Ему нравилось смотреть, как частички сгоревшего угля падают на ткани и въедаются навсегда, оставляя пятнышки по всему периметру, как чернь оседала на волосах, которые скорее всего являлись париками. Он представлял, как позже, все эти гуляющие люди будут недоумевать: откуда у них эта грязь, и кашлять так, что все будут думать, что у юной красавицы, или красавца, холера или туберкулёз. Но что ему нравилось больше, чем пестрящее убранство богатых домов и мысли, приводящие в чарующий восторг, о том, что скоро дым, который принято называть туманом, что бы не ворошить общественность, осядет глубоко в лёгких, не только обычных людей, рабочих фабрик, но и всей этой глянцевой верхушки, так это субботы и воскресенья . В эти дни он отходил от людей и уединялся где-нибудь на берегу Темзы. Получалось это конечно не очень- с самого утра порт был забит людьми, то принимающими, то отдающими товары; но когда удавалось пробраться поближе к воде и по дальше от шумных рабочих- день официально удавался на славу. Но был ещё один день- среда. Ничем не примечательный. Этот день нужно было посвятить тому, кого ты по особенному, трепетно любишь. В жизни мужчины такого человека не было, поэтому этот день он не любил. Каждую среду он запирался у себя в мастерской, которая находилась в подвале дома, в котором он жил, и не выходил от туда до самого четверга. Но сейчас, как и в любую другую субботу, мужчина направлялся в сторону моста, чтобы подобраться к самой воде. Обычно, его мысли были отягощены всеми различными проблемами: начиная от приближающихся холодов, и заканчивая мировой политикой; но сегодня на душе было особенно не спокойно. Сяо Чжань- художник. Он зарабатывает на жизнь продавая свои картины, но с приходом в этот мир технологий, все перевернулось вверх дном. И дело даже не в том, что люди перестали приходить на выставки, или покупать картины, как делали это прежде, нет, бедняки, коих ещё хватало, никогда в жизни не смогли бы позволить себе даже взглянуть на чудо современных технологий, а старые аристократы всячески их отторгли, придерживаясь консерватизма. Дело в вдохновении. Оно не посещало Сяо Чжаня уже много дней. Казалось, что его задавили эти ужасные, громоздкие заводы, его завалил этот дым, любовно названный туманом, его прижало очередной машиной, или он растворился от вспышки камеры, когда сгорал последний порох. Самого художника, вместе с его вдохновением, попросту зажало в этом маленьком городе, который сейчас походил на каторжный изолятор. Из мечтательного сердца он превратился в прокуренные лёгкие. За четыре месяца Сяо Чжань написал всего три картины: «Темза в ночи», которая выглядела как сплошное чёрное пятно, с проблесками желтого- керосиновые лампы, не так давно поставленные на набережной, но тут же сгоревшие, словно спички; «Юная барышня под розовым зонтом», на полотне была изображена юная дева, чьё лицо было покрыто рвами от сифилиса, упорно скрытые тремя слоями белил, которая стояла в розовом платье, с черным от смоли, подолом, и зонтиком над головой, который тоже был черного цвета; «Болезнь»- эту картину Сяо Чжань написал случайно, вместо нее на холсте должна была появится другая- «Сапожник»- о мальчике, который ремонтировал каблук одному статному гражданину, пока художник сидел напротив его лавки и пил чай со своей знакомой, но все изменилось, когда в доме, в котором он живёт, произошла беда- заболела дочка одной из квартиранток. Так, за скромные четыре месяца, набралось всего три работы, которые будут выставлены на всеобщее обозрение сегодня, в одном из столичных центров. Компания, которая организовывает выставки и перепродает картины, изрядно устала получать от одного из самых перспективных и обсуждаемых художников своего времени- Сяо Чжаня- полторы картины в год. Поэтому, скрепя сердцем, они разорвали торговые отношения с ним, предоставив ему последний день, что бы продать свои творения. Мужчина и сам понимал, что это его последние дни в этой сфере. Раньше, он мог написать двадцать, а то и тридцать картин к очередному смотру. Людям он очень нравился, но нельзя же нравиться всегда, верно? Это как с любимым парком- нравится до тех пор, пока не появится новый, или до тех пор, пока он не про растет бурьяном. Так и случилось: потихоньку, о Сяо Чжане начали говорить все меньше, отдавая предпочтение зарубежным авторам, а если и говорили, то вероятно что-то непристойное. Оставшись совсем один- без фанатов, за которыми он и не гнался, но быть непризнанным оказалось очень неприятно, без своей музы, ушедшей вместе с тишиной и любимым парком, без вдохновения, которое испугалось пыли и грязи заводов, художник решил навсегда проститься со всей этой жизнью и на вырученные сегодня деньги уехать куда-нибудь далеко и прожить остаток дней пропалывая грядки местного храма. Не самое лучшее, но и не самое худшее завершение жизни. Шум прибоя Темзы был прерван гулким шумом часов, установленных на главном здании порта. Наступило время обеда. Пора домой. *** Двери выставочного зала были открыты ровно в семь вечера, но люди не спешили заходить. Свет был приглушен, что бы не тратить керосин зря, что вероятно и отпугивало посетителей. Набравшись терпения, Сяо Чжань сделал глоток затхлого теплого вина и прислонился к стене. Немного погодя, в здание зашли трое: молодой человек и две девушки. Они мельком оглядели все, что было представлено, посмеялись и ушли. Следом за ними вошли ещё четверо и так по кругу, пока из самой большой компании, которая составляла аж восемь человек, в зале не остался один. Это был юноша, чуть ниже Сяо Чжаня, одетый в обычную белую рубашку, клетчатую жилетку и приплюснутую кепку. Он с интересом рассматривал чёрное полотно, которое в приглушённом освещение было ещё чернее. Сяо Чжаню стало интересно, чем его, простого на вид парня, зацепила столь непримечательная картина. Он оттолкнуться от стены и стараясь не создавать шум подошёл сзади. -Какой интересный черный квадрат.- сказал он, привлекая к себе внимание Юноша окинул его взглядом. -Это не черный квадрат. Это ночная Темза. Сяо Чжань был поражен. Он и не думал, что кто-то сможет понять это, не взглянув на название, которое было скрыто от глаз, написанное сзади холста. -Почему ты так думаешь? -Ну вот же,- парень хотел было ткнуть пальцем в саму работу, но вовремя остановился, вспоминая, что она ещё не до конца застыла.- Здесь нарисована набережная. А вот тут, выше, река. Художник изобразил ночь, поэтому река почти сливается с землёй. Если приглядеться, то можно увидеть мачты торговых судов, и перегоревший фонарь. Вот, тут есть жёлтое пятнышко, это и есть фонарь. Глаза Сяо Чжаня раскрывались все шире и шире, с каждым словом юноши. Под приглушённым светом керосиновой лампы, он выглядел как настоящий ангел, пророк, если угодно, который говорил своими устами, передавая слова Бога. Такой заинтересованности своими работами он не видел даже тогда, когда рисовал портреты в дорогих домах. -Нельзя быть художником, если не умеешь видеть.- подытожил парень и направился к следующей картине. -Ты хорошо разбираешься в искусстве. Что скажешь об этой работе? -Это грустная картина. В ней отражена вся грязь. Юная девушка, это видно по телосложению. Она явно несчастна. -Почему же? Смотри, она улыбается. -Это не ее улыбка.- возразил юноша.- Ее лицо в шрамах. Болезнь передалась от жениха, который ее не любит. Скорее всего это брак по расчету. Ей приходится замазывать последствия одной ночи, нанося ещё больший вред. Ей приходится терпеть издевательства. Видишь, на дворе день, а она гуляет одна. Весь ее подол в черной копоти, а зонт почернел от дыма, осевшего на него. Парень вдруг замолчал. -Она скоро умрет. Количество гнойных рвов на ее лице говорит о прогрессирующей болезни. Ещё и дым этот. Он на секунду задумался, и аккуратно прижал пальцем край холста. Масло, которое было сверху уже застыло, но внутри оно все ещё было сырое. -Скорее всего ее уже нет в живых. Сяо Чжаню нечего было сказать. То, как легко парень читал все его картины, не укладывалось в голове. Это было просто что-то нереальное. Казалось, будто мужчина все ещё спит в своей кровати, и вот, когда юноша в очередной раз скажет что-то, раздастся шум снизу, в его дверь постучат и он очнется от самого сладкого сна. В момент, когда Сяо Чжань размышлял об этом, его единственный посетитель уже добрался до последней картины. Он рассматривал ее несколько минут. — Девочка больна, — заговорил он наконец. — Вот — доктор, смотрит на нее. Они всю ночь не спали: видишь — в лампе мало керосина, в окне — рассвет. Болезнь тяжелая; может быть, девочка умрет, поэтому доктор такой хмурый. А это — мать. Болезнь тяжелая: мать положила голову на стол и плачет. — Откуда ты знаешь, что плачет? — перебил его Сяо Чжань, не успевая за потоком информации. — Ведь лица не видно. Может быть, она спит? Парень удивленно взглянул на него, будто говоря взглядом: «Что Вы забыли в этом месте, если совсем не разбираетесь в искусстве», потом опять на картину. — Нет, не спит. По плечам видно, что не спит. Я видел, как плачут женщины — у них такие плечи. Мать плачет. Болезнь очень тяжелая. Все работы этого художника такие- грузные и тяжелые. Но в них таится скрытый, не понятный каждому, смысл. -Ты много про него знаешь. Сейчас это редкость. -Моя мать как-то купила одну из его картин- это был «Всадник на закате». Она висела у нас в гостиной и я до сих пор не люблю ее. Сяо Чжань удивился, уже который раз за вечер. Эта картина была самой популярной и хорошо продаваемой за всю его карьеру- всадник на коне в закате это никто иной как генерал Берней*. Неудивительно, что каждый захотел приобрести ее себе. Слышать критику в свой адрес из-за этой картины- было в первые. -Прошло время и я побывал на его выставке. Это была выставка картин на дворцовой площади. Я не ставил себе целью туда попасть. Можно сказать, я проходил мимо. Но после… Я много думал. Не знаю. Так было. Эти картины... Все равно как если б я заглянул в окно и увидел человека, пишущего письмо. Они вошли в мою жизнь и вышли из нее. И картины получились такие, как я сказал: без начала и с непонятным концом... Но была одна. Это картина «Цветок». Я хорошо ее помню. Прекрасный белый ирис, который покрыли пылинки черного тумана, закрытый от ядовитого дождя маленьким зонтиком, который держит маленькая детская рука. Она посеяла во мне зерно, которое я взращиваю до сих пор. Что-то доселе неизвестное. Что-то… Я не знаю, как это объяснить, но после этого я не пропускал ни одной выставки. Очень жалко, что эта является последней. Благодаря этому человеку, я полюбил искусство. Полюбил его по-настоящему, а не как моя мать. И я люблю искусство, потому что в искусстве таится история. Это то, что создано человеческой рукой, и то, что останется вечным. Воцарилась пауза, в которой было слышно смех людей снаружи, ржание лошадей, на которых шло патрулирование ночных улиц и все тот же, но уже еле уловимый, гул заводов и фабрик. -Ты молод. В твоей жизни скоро не станет места живописи. Его сменят фотокамеры. Это неизбежный процесс. -В фотоснимках нет самого главного, что я полюбил в искусстве. В них нет души.- юноша посмотрел прямо в глаза Сяо Чжаню. В свете лампы они отливали то ли коньяком, то ли той самой ночной Темзой. Хотелось запомнить этот момент. Запомнить, как два глаза пленили его, как острые черты лица будто рвали воздух, запомнить, как блестели губы, когда их обладатель в очередной раз провел по ним кончиком своего языка. Хотелось запомнить, изобразить во всех известных ему цветах, но видит Бог, этого будет мало. Нет ещё на свете такого цвета, который бы смог передать всю глубину нарастающих чувств. Вот она- муза. Она покинула его, чтобы вернуться в амплуа невероятного юноши, стоящего здесь сейчас и читающего художника как открытую книгу, и сам читающийся как библейский сюжет, то есть выученный и навсегда выбитый на подкорках памяти. -Я очень жалею, что Вы больше не будете писать. Парень развернулся и, аккуратно прикрыв дверь, скрылся где-то в ночи холодного Лондона, а Сяо Чжань в это время упал на пол, разливая противное вино, потому что ноги отказывались держать его дрожащее тело. Мужчина инстинктивно нащупал в кармане карандаш и смятый лист, которые остались в кармане пиджака ещё с утра. Сяо Чжань конспектировал в карандаше таким образом самые яркие моменты их встречи: он проиллюстрировал выставочный зал, стараясь отобразить посредством диагональных линий динамику движения света из окна, его картины, которые стояли ещё накрытые тряпками, посетителей, которые рассмеялись ещё на входе. В нижнем углу справа – еле заметно его лицо, как очевидца этого удивительного эпизода, ничуть не удивленное. А далее, на другой стороне, из многочисленных кругов начали вырисовываться черты лица. Лица того парня, который поразил первым словом, и убил последним. На фоне остального, того, что было нарисовано на обратной стороне, оно было схематично: схематичный нос, который в жизни был идеальнее, чем все другие, схематичные глаза, в которых разлилась вся Темза, схематичные, спадающие на лоб пряди волос, схематичные манящие губы. Все было схематично, как крокис. Словно все, что происходило вокруг – вечное, прекрасное. Крокис же используют для передачи движущегося субъекта, что не позирует и не сидит на месте. Он неуловим, динамичен. Так изображают диких кошек перед прыжком, полет волос на ветру, маленького ребенка… Сейчас он здесь, а через минуту уже совсем в другом месте, другой позе, с другими эмоциями, новым опытом. Именно так он сейчас ощущал его, именно таким хотел видеть. Движущимся, развивающимся, живым. Пройдет вся ночь, и на утро, Сяо Чжань очнется в полнейшем беспорядке, как безумец начнет собирать разбросанные листы с пола, и, прижав посильнее к груди убежит в мастерскую, чтобы закрыться там на месяц точно. *** В зале было многолюдно, даже очень, для такого не примечательного дня, как среда. Некоторые толпились ещё на входе, другие же не могли оторвать взгляда от полотен. Многие в столице скептически отнеслись к названию и самой выставке в целом, ведь она была посвящена не кому-то, а избраннику самого художника. Ходило много слухов об этой паре, но никто так и не мог выведать подробности. Не смотря на критику, все всё равно пришли поглазеть. Среди посетителей были как бедняки, которым нравилось искусство, так и аристократы, охотящиеся за модными экземплярами и оценщики, выискивающие глазами автора сие творений, чтобы заманить его к себе. Но сам художник не приехал- так заявили ещё на пороге. Пока весь город толпился в душном помещении, разглядывая картины, творец наблюдал их в живую, сидя на веранде своего нового дома, пока его возлюбленный пил индийский чай, критикуя проплывающие облака. -В следующий раз мы обязаны там присутствовать.- заявил парень переводя взгляд в сторону мужа, который развалился в кресле напротив, наблюдая за колыханием деревьев в саду. -Зачем? -Затем, чтобы я мог послушать очередные сплетни о тебе.- юноша хитро прищурился, вспоминая недавнюю ситуацию, которая произошла на рынке: какая-то девушка говорила своей подруге, что видела художника Сяо Чжаня на балу своих родителей. Тот обжимался с дамой преклонных лет! Прикрывается тем, что в браке с мужчиной, а сам крутит шашни на лево и на право! Какой стыд! -Ван Ибооо,- простонал Сяо Чжань закрывая глаза руками, вымазанными в краске.- Это же так нелепооо. -Нелепо не нелепо, но ты должен знать,- чашка чая с треском была поставлена на фарфоровый столик.- Если это все окажется правдой, то я- Не дав договорить, Сяо Чжань притянул мужа за затылок, посильнее прижав к себе, увлекая в поцелуй. От неожиданности Ван Ибо раскрыл рот, чем сразу же воспользовался язык мужчины, очерчивая ровный край зубов и проходя по мягкому нёбу. Лишь когда воздуха не стало хватать обоим, они отстранились друг от друга тяжело дыша. Ван Ибо вернулся в обратное положение, облизывая мокрые губы и поудобнее устраиваясь в кресле. Его и без того бесстыдно свободно сидящая рубашка сползла с покатых плеч и собралась в районе живота, открывая вид на стройные бедра. За их спинами была спальня, с вечно не заправленной кроватью, на стенах которой висела всего одна картина- «Ночная Темза», напоминающая глаза Ван Ибо в тот вечер. Время в ней будто замирало. Им больше не надо было вставать рано утром, идти туда, куда и все. Они могли до обеда провалятся в объятьях друг друга, а после выйти на балкон, в бесстыдно малом количестве одежды, и вдыхать прохладный воздух, давая ему пройтись по всем местам на теле, которые до этого ласкались любовниками там, за закрытой дверью. Когда же это надоедало, они отправлялись в город и, придерживаясь прошлого распорядка: понедельник, четверг- торговые лавки; вторник, пятница- площади; суббота, воскресенье- любимая Темза. Ну а среда, стала самым любимым днем- днём, когда можно было посвятить всего себя кому-то, кого ты очень сильно любишь. -Это облако похоже на рыбу. На ужасную, нелепую и грозную рыбу. Ты так не думаешь? Сяо Чжань перевел взгляд от скул юноши, на которых остался едва уловимый след от укуса, на небо. И правда, ужасная, нелепая и грозная рыба.