без тебя мне светит мрак.

ренджун лишь слегка боялся дождя, потому что его старые проводные наушники могли в любую минуту перестать работать, перекрыв тем самым ему кислород - музыка была для хвана больше, чем «всем». поэтому он спрятал провод под толстовкой, а голову - под капюшоном и, ссутулившись, быстрым шагом направился в библиотеку. а в остальном дождь был близок его душе, что так же моросила, словно треснутое корыто, высвобождая наружу все потайные желания, являя свету все уязвимые стороны. холодное утро. облачность, спрятавшая едва тёплое солнце, и больно бившееся сердце, пустыми страданиями отдававшееся в висках. ренджуну не хватало смелости признаться в своём грехопадении, в повиновении гадкому чувству, не говоря уже о борьбе с тем, что люди зовут «пороком». хотя, быть может, такое имя ревности дал сам ренджун и пользовался им только он. едва можно было выяснить. рот на замке: губы плотно сомкнуты, в лёгких минимум кислорода, в душе почти иссякла жизненная сила. он предпочитал молчать, не говорить никому о внутреннем мятеже, сровнявшем всё с землёй, изнывать от полученных ранений в одиночестве, не давая другим и шанса спасти. ренджун чувствовал, что умирает, медленно увядая, но сопротивлялся гравитации, продолжая шагать и вслушиваться в до мурашек красивый голос, поющий что-то про любовь, о которой ренджун знал, которую ренджун испробовал вдоль и поперёк. проблема лишь в направлении, а оно у ренджуновой любви было лишь одно - в сторону джено, без подарка в ответ. начинало темнеть, но узел на дне живота всё ещё стягивал, собирал все положительные эмоции, по крупицам счастье в мешок складывал и от ренджуна прятал. хван привык этот узел обозначать как «тревога». они знакомы были давно, когда он ещё не знал высокого и смертельно опасного ли джено, что улыбался, словно в разум без разрешения вселялся, и разговаривал спокойно и дружелюбно, будто без просьб сердце отнимал. ренджун своё вообще-то добровольно отдал, когда джено в списке хвановских спасителей стал первым и до последнего единственным. ренджуна больше не донимали те парни из параллельного класса, даже не пинали в коридоре, лишь взгляды злобные на маленьком личике оставляли, но убегали, стоило позади широкоплечего ли увидеть. ренджун тоже его присутствие всегда чувствовал: тело то в мороз, то в холод; руки подрагивали, даже наушники распутать не удавалось, а учебники обязательно падали. джено их всегда поднимать помогал. ренджун в существование ангелов не верил, пока одного не встретил, только вот ожоги на теле его прикосновения оставляли, словно сам демон вселялся в хрупкое тело, изнутри выжигая нечитаемые иероглифы. ренджун почему-то знал вложенный в них смысл, смыслом его существования являвшийся: он был с рождения отдан во власть этим длинным пальцам, всегда холодным и изящным; он без шанса на какие-либо изменения принадлежал этим глазам, в которых граница между бездонным океаном и необъятным пламенем была стёрта, а добро имело масштаб такой, что едва носило своё имя, в мыслях ренджуна сменяясь на «давление». хван резким движением захлопнул книгу, пробудившись ото сна. даже чтение в последнее время не помогало. в мыслях он всегда возвращался к тому, кому был не нужен. потому что джено сладко улыбался лишь джемину, скрывая свои океан и пламя за тонким прищуром, глазами-полумесяцами. потому что джено слушал только ту музыку, которую слушал джемин, ведь у них одна пара наушников на двоих, отчего они всегда тесно друг к другу прижаты, а соседом джемина бывал только джено, как и джено делил место только с джемином. потому что джено спас в тот день ренджуна и приглядывал за ним лишь по просьбе джемина, забота которого не знала границ знакомства. ренджун и не хотел знакомиться с тем, кто держал за руку человека его сердца, пока как сам хван больно впивался ногтями в ладони, мечтая перестать чувствовать. ренджун чувствовал слишком много, не мог точно сказать, когда смерч под рёбрами стал зарождаться, когда захватил разум, когда в пыль стал стирать рёбра, начиная с нижнего. ренджун вообще мало говорил, лишь наблюдал. а джено не собирался выпускать из объятий джемина, прекращать оставлять на хрупком теле хвана шрамы: один на каждый поцелуй с джемином. -- ты в порядке? выглядишь уставшим и... разбитым, что ли? они же тебя не достают? если что, ты всегда можешь сказать мне. я просто... -- я в норме. перестань беспокоиться, ладно? это... - «больно», - докучает. джено не понял ни черта, сконфуженно почесал затылок и хмыкнул, засунув руки в карманы брюк. он что-то пробурчал ещё, бросив на ренджуна слишком грустный и обиженный взгляд, и скрылся в дверях библиотеки, в которую специально ради ренджуна пришёл. хван тогда не знал, что ли давно без ведома джемина о нём заботился, как и не знал, что джено его слова задели безумно сильно, ударом в солнечное сплетение, багряным синяком между лёгкими остались. ренджун боялся потерять себя окончательно, поэтому отталкивал джено, как мог, но забывал все доводы и аргументы, встречаясь с ним взглядом, цепляя своим их сплетённые с джемином руки и то и дело натыкаясь на них, целующихся в укромных уголках. ренджун бы всё на свете отдал, душу (ту последнюю изнывающую часть, что от неё осталась) дьяволу продал, чтобы джено его так к стенке прижал, талию болезненно сжал и в губы вцепился, срываясь с цепи, кусая до крови и жадно шеей овладевая. отметки «ты мой», яркие фиолетово-синие отметки от джено на своей шее ренджун больше всего на свете желал заполучить. он бы в ответ тогда зарычал в поцелуй, задыхаясь и растворяясь в нём, в чужие мягкие волосы пальцами зарылся и оттянул их, чтобы услышать стон из уст напротив и убедиться, что годится ещё на что-то. ренджун бы себя джено отдал, не сомневаясь ни на мгновение, даже не задумываясь, стоит ли лишь попросить, пальцем поманить и губу свою загадочно прикусить. потому что ренджун принадлежал джено, но ли об этом даже не догадывался. ренджун не умел говорить. он хотел лишь, чтобы его понимали без всех этих лишних слов, в которые хван зарывался с головой, пропадая в них часами. он читал и хотел, чтобы его читали тоже, потому что у ренджуна сердце болело, хотя он был уверен, что его лишился, но сказать об этом хван всё ещё не мог (не было кому). хван оттягивал волосы, падал на колени и сгибался, крича от боли. он чернел, растворялся в моменте, пеплом разносясь по ванной. без острого в руке, без желания увидеть кровь, а лишь с маленькой мечтой - перестать существовать, хотя бы чувствовать. перестать быть собой, любить джено без памяти и испытывать из-за него агонию. а пока мечта оставалась несбыточной, ренджун кричал, надрывая голос, срывая его и лишаясь полностью. ренджун плакал, всхлипывал, успокаиваясь, и снова начинал плакать, снова срывая голос в крике, будто испуская наружу всех домашних демонов. на утро джено их снова в нём поселял одной своей улыбкой, одним своим голосом, существованием неподалёку от хвана. и одной такой ночью ренджун сдался. потому что дурацкий выпускной, дурацкий бал и конкурс «лучшей пары», в которой, конечно же, выиграли джено с джемином. потому что дурацкий джено, продолжая не замечать мучения в глазах ренджуна, вселенскую боль и ломку по ли, этот дурацкий (красивый) до чёртиков джено сел на одно колено и вытянул из кармана маленькую коробочку. дурацкие восторженные крики, дурацкий приглушённый свет и музыка, дурацкие слёзы джемина и его дурацкое... согласие. вот так просто джено сделал приглашение, получил тихое слезливое «да» в ответ и поцеловал свою любовь самозабвенно, без остатка и желания смотреть куда-либо ещё, как ни в глаза такого же безумно влюблённого джемина. одной ночью ренджун сдался и встретился лицом к лицу с мраком, в котором не было джено, не было любви к нему, страсти и одержимости. ренджун освободился от давления в глазах джено, что носило имя добра, как и освободился от насилия, что приносили ему чужие, так и не ставшие родными руки, глаза, улыбка, голос. джено не стал принадлежать ренджуну, но хван навсегда остался принадлежать ли. даже во мраке, даже там.