Допрос с пристрастием

— Вы же понимаете, что уйдёте отсюда только тогда, когда я этого захочу? — А вы этого захотите? Лена прямо смотрела на сидящего перед ней штандартенфюрера Шнайдера, который держал в пальцах тлеющую сигарету. Он усмехнулся на смелое высказывание и качнул головой. Она вновь подумала о том, что СД специально берет на такую работу красавчиков — ну какая барышня сможет устоять перед его обаянием? Этот второй допрос длился уже около часа, и они оба догадывались, чем он должен закончиться. Все это время Лена ловила на себе заинтересованные не столько с профессиональной, сколько с физической точки зрения взгляды Томаса, замечала, как он будто бы ненароком касается ее закованных в наручники рук или бросает двусмысленные фразы с явным подтекстом. Он осторожно заигрывал с ней, пытаясь подобраться поближе, но не давил на неё — всё-таки должен был беречь честь мундира. И Лена с легкостью принимала эти заигрывания и даже сама подыгрывала ему — чего уж греха таить, их объединяло в этот момент одинаковое желание. Да и к тому же, чему быть — того не миновать. Поэтому она уже дважды будто бы случайно задела его ногу своей, потершись лодыжкой о его голень. К данному моменту весь допрос свёлся на «нет»: Шнайдер не задавал ей никаких важных вопросов, и лишь ходил вокруг да около самого важного. Интимная обстановка между ними накалялась все больше и больше. — Все зависит только от вас, — произнёс Томас и крепко затянулся. — Я думала, вы тут главный, — заметила с улыбкой Лена. Сразу после ее слов Шнайдер резко поднялся с места, с лязгом отодвинув от себя стул. Зажав сигарету между губ, он почти вплотную подошёл к девушке и навис над ней, расставив руки по обе стороны от неё — одной упёрся в стол, другую положил на спинку стула. Тут же ее стул резко дернулся в сторону, и Лена оказалась развёрнутой лицом к мужчине. Она одарила его невиннейшим взглядом, будто не она только что поставила под сомнение компетенции штандартенфюрера. — Я ведь могу и допрос начать, — проговорил он, понизив голос до полушепота. — С пристрастием. Девушка с улыбкой ответила: — Воспользуетесь служебным положением? — На допросах все методы хороши. Даже… критические. — Ну так действуйте. В ту же секунду сигарета оказалась в пепельнице, а Лена почувствовала на губах терпкий вкус табака. Она, продолжая сидеть с распахнутыми глазами, таращилась на Шнайдера, который с такой лёгкостью взял и затянул ее в поцелуй. Она капитулировала сразу же, без боя. Неожиданно взгляд ее встретился со взглядом васильково-голубых глаз — Томас приоткрыл глаза, но поцелуя не прервал. В этот же момент мир вокруг совершил кульбит, и Лена оказалась сидящей на столе, с которого тут же слетела пепельница. Девушке не оставалось ничего, как просто ответить на поцелуй. Шнайдер оторвался от неё на пару мгновений и, придерживая ее за плечи, отодвинулся и внимательно поглядел на неё. Взгляд был у него тяжелый, почти свинцовый — и это только лишь из-за неё одной. Он знал, что уже не сможет остановиться. Не смогут его остановить и возможные «уши и глаза», которые наблюдают за допросом. Даже отчёт от этих «ушей» по этому допросу, который потом попадает на стол к начальству, да хоть к самому фюреру, не остановит его. Он знал, какие могут быть последствия, но он уже пересёк последнюю черту. Поэтому с тихим полурыком он снова впился в ее губы требовательным поцелуем. Во всяком случае, он с легкостью оправдается тем, что у него такие методы проведения допроса. Шнайдер, будто изголодавшийся по женским ласкам, жадно целовал ее. Губ ему было мало — он оставлял влажные поцелуи на ее щеках, подбородке и шее, где некоторые из них темнели на коже и грозили превратиться в красноречивые засосы. Но и при этом ему ужасно хотелось большего и как можно скорее. Из-за сковавших запястья наручников девушка была ограничена в выборе движений — ей хотелось обнимать Шнайдера, прижимать к себе, пока он ее целовал, шарить руками по его телу, но двумя руками одновременно это делать было не очень удобно. Поэтому приходилось довольствоваться тем, что есть — дотянувшись до его лица, обхватить его ладонями и не давать отстраниться от себя. Но долго это не продлилось — ей было мало лица, мало просто направлять его, и руки требовали чего-то большего. Поэтому, опустив их, Романова принялась сначала за китель, а потом за брюки, пытаясь высвободить из них рубашку. Подтяжки с легкостью упали вниз, и она стала спешно пытаться достать кипельно-белую ткань. Как только ей удалось выдернуть рубашку из брюк, Томас перехватил цепочку наручников и отвёл ее руки, глядя при этом ей в глаза. Он остановил ее ровно в тот момент, когда она коснулась небольшого бугорка, выпирающего на брюках. Почувствовав, как с запястьев ушёл этот чужеродный холод, Романова уже было обрадовалась, что избавилась от наручников, как вновь раздался их щелчок — Томас быстро завёл ее руки за спину и застегнул наручники уже в таком положении. — Я же обещал допрос с пристрастием, — лукаво улыбнулся мужчина, заметив вопросительный взгляд Лены. Она же заметила, как в его глазах загорелся недобрый огонёк. Надавив ей на плечи, он вынудил ее опереться на вытянутые сзади руки — так ему открывался больший доступ к ее телу. Быстро окинув девушку взглядом, он снова принялся ее целовать. Она же обхватила его торс ногами, заставляя прижиматься ещё ближе к ней. Пока он целовал ее, руки его шарили по телу Лены, путешествуя по всем его изгибам, исследуя его. Одежда жутко мешала Шнайдеру и он бы рад поскорее избавиться от неё (все равно никто из вышестоящего начальства не удивился бы подобному происшествию во время допроса), но всё-таки пожалел и оставил вещи в целостности, принявшись методично избавляться от них простейшим методом — аккуратно расстегивая ненавистные пуговицы, которых было как будто слишком много. Рубашка легко поддалась и открыла ему вид на грудь, которую Шнайдер тут же накрыл ладонью и несильно сжал. И если этого уже было достаточно, чтобы заставить Лену судорожно вздыхать и зажмуривать глаза в предвкушении, то он решил не останавливаться на достигнутом. Опустив голову чуть ниже, он губами проложил дорожку из влажных поцелуев от шеи к ее груди, а затем аккуратно накрыл ими один из затвердевших сосков. Лена вздрогнула в его руках и тихонько ахнула. Руки ее дрогнули, чуть подогнувшись, но она продолжала удерживать себя на весу. Штандартенфюрер, накрыв ее грудь ладонью и игриво сдавливая пальцы с зажатым в них соском, потемневшим взглядом посмотрел на Лену. Она глядела на него из-под ресниц, дыхание ее было быстрым, отчего грудь постоянно поднималась и опускалась прямо ему в ладонь, а на щеках выступил едва заметный румянец. Он понимал, что больше не может оттягивать момент. Юбка Лены в миг оказалась задранной вверх, а белье — чуть приспущенным; пуговица на его брюках быстро расстегнулась и он приспустил их. Девушка даже ничего не успела заметить, потому что в это же время он мягко опустил ее спиной на стол и сам навис низко над ней. При каждом вдохе и выдохе грудь ее плотно упиралась в его, и Томас буквально чувствовал, как быстро бьется ее сердце. Конечно же, ей жутко мешали руки в неудобных наручниках, но Романовой удалось подложить их чуть пониже поясницы, тем самым чуть приподняв себя — чтобы оказаться примерно на одной высоте со Шнайдером. Сам же он, залюбовавшись девушкой, склонился над ней и осторожно поцеловал в один лишь уголок губ. Возможно, он и пользовался служебным положением, но быть грубым он не собирался. Лена почувствовала, как он опустил руку и осторожно потер пальцами ее промежность, и тихо застонала в поцелуй. Внизу все сводило приятной истомой от этих прикосновений, от чувственных и влажных поцелуев, от все больше и больше нарастающего желания. Через пару секунд допросную наполнил тихий, но вполне красноречивый полустон девушки. Штандартенфюрер судорожно выдохнул сквозь зубы, когда она подмахнула бёдрами ему навстречу, и начал двигаться в ней. Лена слышала, как ритмично стучат о пол ножки стола при каждом его толчке, как тихонько звенят награды на кителе, как скрипят его начищенные до блеска сапоги и шуршит их одежда. Слышала их вздохи, тихие стоны, почти что звериные рыки, шумное дыхание через нос, пошлые причмоки в поцелуях, и то, как голая кожа трется о голую кожу. Слышала, как бешено бьются их сердца в унисон. Томас, упершись руками в стол по обеим сторонам от головы Лены, чтобы не слишком давить всем своим весом на неё, двигался в ней четко, в ровном темпе, но аккуратно и чувственно. Иногда даже утягивал ее в долгий и очень страстный поцелуй, но по большей части просто жарко дышал ей в губы. Никогда ещё проведение допроса не было для него таким приятным. Неожиданно Шнайдер почувствовал, как девушка вздрогнула под ним и зажмурила глаза, судорожно выдохнув, а заодно сильнее прижала его к себе ногами. В этот же момент она сжала его мышцами изнутри, из-за чего он сдавленно выдохнул, и у него потемнело в глазах. Но двигаться он в ней не прекращал. Лена запрокинула голову назад и, закрыв глаза, застонала от накрывающего ее удовольствия. Она царапала ногтями стол, будто бы пытаясь вцепиться в него как в спасательный круг, который не позволял ей окончательно потерять контроль над собой. Быстро оценив ситуацию, Шнайдер сразу же накрыл ладонью ее рот, чтобы не дать ни одному лишнему звуку вырваться — он не хотел слышать, как она будет бормотать на русском, да и не хотел предоставлять всему отделу такое удовольствие. Поэтому он чуть сильнее сжал пальцы, чтобы она могла стонать в его ладонь, но не складывать отдельные звуки в слова, которые хоть как-то были бы похожи на русскую речь. Лена же все с большим трудом сдерживала себя. Нависающий над ней и продолжающий буквально вколачивать ее в стол штандартенфюрер был сейчас для неё единственно важной вещью в этом мире, а потому она уже не особо заботилась о том, на каком языке он заставляет ее что-то несвязно бормотать. Ей чертовски хорошо, и самым главным было то, что она не хотела, чтобы он останавливаться. Мужчина шумно втянул воздух через нос, дёрнувшись в ней и, похоже, что-то задев. Потому что в эту же секунду он услышал самый красивый не то стон, не то всхлип, который наполнил допросную. В этом тихом всхлипе Томас отчетливо услышал тихое, но четкое русское «О, боже!», а потому быстро впечатался губами в ее — пока девушка ещё что-нибудь не выдала, и тогда уже не только весь отдел, но и все управление узнает о том, что они схватили нужного человека. Но, тем не менее, целовал он нежно и с чувством — а чувств к растрепанной, но в то же время такой красивой русской шпионке, которая подрагивала в его руках, ему было не занимать. Этот полустон-полувсхлип стал катализатором для Томаса, который из последних сил сдерживал себя. Он чувствовал, как внутри пульсирует собственный член и он не сможет продержаться дольше, поэтому так же резко, как и вошёл, он вышел из неё и кончил ей на ногу — как раз между чулком и подвязкой. Приходившая в себя Романова даже этого не заметила. Лена не запомнила, что произошло в следующие десять-пятнадцать минут — только что они оба, упершись лбами, тяжело и шумно дышали, пытаясь прийти в себя, мужские руки ещё нежно блуждали по ее телу, лаская, губы иногда касались с губами штандартенфюрера. Но каким-то образом уже через пару минут оба они были приведены в порядок (стараниями штандартенфюрера, конечно же) и выглядели так, будто между ними ничего, кроме беседы, не произошло. Кажется, она даже подписала какую-то бумагу, которую в порыве чувств скинула со стола и даже не заметила. Сейчас же Шнайдер вёл ее по коридору, галантно придерживая под локоть — за это она ему была премного благодарна, потому что у неё до сих пор дрожали ноги и подгибались колени после произошедшего. Но на выходе из здания управления СД мужчина не остановился и, пожелав ей хорошего дня, не позволил уйти самой, а потащил дальше по улице, к перекрестку. Здесь стояли припаркованные машины управления, и Шнайдер усадил ее в одну из таких, затем сел следом за ней и назвал водителю адрес ее дома. Лена догадалась, что на этом ее допрос не закончился и продолжение произошедшего ждёт ее дома.