[Бес]стандартные.

8:00. Это воскресенье — как, впрочем, и многие другие до него — создавало у Ильи ощущение ложного счастья. Ты вроде и отдыхаешь, а вроде тебя уже гнетет грядущий понедельник, который обязательно свалит на тебя кипу работы, отряхнет от нее брезгливо ручки и, счастливо улыбнувшись на прощанье, оставит тебя разгребать это все до следующей недели. Как назло, сегодня он еще и будильник не выключил — просыпаться в такое время было настолько отвратительно, что Муромов чертыхнулся и поплотнее укутался в одеяло. 8:10. Вставать с первого раза в их маленькой семье не умел никто, поэтому второй будильник пускай и был до жути раздражающим, но неожиданным гостем для Муромова не стал. Выключать все будильники с первого раза, как он делал обычно по выходным, в этот раз было слишком уж неинтересно, поэтому Илья решил растянуть себе квест и сомнительное удовольствие, поэтому прикрыл глаза еще раз. 8:15. Их семья, кстати говоря, помещалась в двушке где-то на отбитой окраине спального района Питера, где наверняка снимали сериал «Бандитский Петербург». Раз уж на то пошло, легендарная «Город, которого нет» стояла на звонке у каждого третьего парня, который выносит мусор в паленых спортивках с местного рынка и курит дешевые сигареты с кнопкой. Фил, выбирая эту квартиру, настойчиво утверждал, что в хрущевках кроется самая жестокая и одновременно с этим самая мягкая русская романтика, а еще, как побочный к романтике плюс, плата за коммуналку здесь была значительно ниже. Обустраиваться в новостройке Черных наотрез отказывался. «Молодая семья в виде нас не годится ни на одну ипотечную ставку меньше пяти процентов годовых, а на большее я не согласен», — заявлял он. — «Конечно, Муромов, мы можем сменить тебе пол, потому что девочка из тебя получится отличная, но…» Илья, сонно потянувшись, вытянул руку вперед, однако кроме плюшевой игрушки «Блохэй», порядком измятого клетчатого пледа и собственного смартфона, угнетающе издающего стандартную трель будильника, он не обнаружил ничего. Вероятно, своевольный Черных соблюдал собственные традиции и с утра пораньше свалил невесть куда и невесть зачем. Муромов взвесил все «за» и «против» насчет поднятия своей тушки с дивана, и с тяжелым вздохом отвернулся от классической такой хрущевской стены с ковром к окну. Отталкивающий резкий свет обжег глаза, и Муромов тихо чертыхнулся. Вдобавок к этому несчастному свету не была закрыта форточка, а одеяло, как назло, безжизненно скатилось на пол. Занавеска на окне от мощного апрельского сквозняка колебалась белым флагом, моля о пощаде, и Илья саркастично ухмыльнулся. Только один неадекватный человек мог открыть окно в злосчастные пятнадцать градусов со словами «Даешь дорогу О-два, пожалейте состав воздуха в квартире!», и он почему-то променял своего парня на непонятные авантюры. Илья с тихим дедовским бормотанием спустил ноги с кровати, голыми ступнями ощущая прохладную поверхность линолеума, и не без пошатывания поднялся на ноги. Это был успех — раньше такие фокусы ему удавались лишь с третьего раза. Парень поправил сползшие шорты, широко зевнул и, нащупав в кармане фантик от шоколадной «Аленки», вспомнил про существование утренних ритуалов из разряда «бьютиблог мамочки в декрете», в который входило умыться, почистить зубы, прорекламировать полотенца, лечащие все заболевания разом, приготовить завтрак, снять его в сторис и пойти обжиматься со своим партнёром. Пункты с умыванием и продакт-плейсментом Илья тактично избежал, зато завтрак вызвал в желудке волну далеко не самых мирных протестов. С тихим пошаркиванием Муромов двинулся на кухню. Его познания в области кулинарии заканчивались примерно на «макароны варятся семь минут» и «в яичницу нужно добавить яйца», но это не помешало хотя бы сделать вид напыщенно-важного кулинара, чтобы включить кофемашину. Старость, благо, еще не привела их семью к жестоким реалиям сублимированного кофе «Жокей», поэтому Илья мог спокойно наслаждаться нормальным кофе с молоком каждое утро. На всякий случай он сделал и вторую чашку для «блудного сына» — мало ли, чем там Черных занимается. С кухни открывался потрясный вид… на другой такой же дом. Нет, конечно, их разделяла целая полуразвалившаяся детская площадка, большое количество деревьев и скопления дохлых — какие, блин, в апреле цветы? — одуванчиков. Иногда, когда кофе случайно смешивался с виски, Илья, как и любой нереализовавшийся мужчина за двадцать, любил пофилософствовать на тему жизни в России, сидя на этой самой кухне, поэтому все его суждения рано или поздно сводились к тому, что соседний дом — добрый брат-близнец их дома. Фил, слушая эти рассуждения Ильи в состоянии полного ханговера, послушно кивал головой и обычно спрашивал, почему это именно их дом оказался злым братом, на что нередко получал ответ «потому что здесь живешь ты» и последующий поцелуй в щеку. Узнать настоящую позицию Ильи по данному вопросу никогда не удавалось, так как он, приходя в более-менее трезвое состояние, обычно пропускал любые вопросы насчет своего кратковременного запоя. И все же, независимо от своих агрегатных состояний, Муромов до невозможности любил эту статичную неизменность образа российских домов. Сколько пластиковых окон не ставь, сколько не переделывай в яркие цвета балкон и сколько не вешай на фасад громоздкие блоки кондиционеров, они все равно останутся статичными «панельками» со своей собственной уникальной историей. Тяжёлая, но индивидуальная эстетика хрущевок — деревянные оконные рамы, потускневшие от времени граффити на торцах и обязательный атрибут для атмосферы в виде бабушек на лавочках, — задавала тон, кажется, всей этой стране. Муромов аккуратно поставил две чашки на стол и подошёл к холодильнику, чтобы по привычке сцапать что-нибудь вкусненькое оттуда. Нередко внутри обнаруживался какой-нибудь кошмар диабетика в виде эклеров, чьи запасы регулярно пополнялись Филом, конфеты «Птичье молоко», которые Илья покупал исключительно ради того, чтобы поиздеваться над знаниями блондина в области биологии, или вафли с шоколадным кремом. Ими парней снабжала мать Ильи. Ну, как сказать «парней» — снабжала-то она, естественно, сына, просто молодой человек ее сына был куда более заинтересован в вафельной индустрии. Об их отношениях, кстати говоря, до сих пор толком-то и не знал никто. Это был своеобразный секрет, будто они играли в какую-то очень странную детскую игру. Илья не рассказывал ничего даже родной сестре, которая вроде как была не против ЛГБТ-отношений. Ему просто нравилось наличие некой тени таинственности, окутывавшей их восемьдесят седьмую квартиру, и перешептывания соседок насчет «попорченных разноцветных петушков». Мысль об этом заставила чуть улыбнуться и невольно взглянуть на один из магнитиков. Илья мгновенно позабыл о своей цели пребывания на кухне. Он вытянул вперед руку и ласково погладил фотографию-магнитик по ламинированной поверхности. На ней Фил, гордо улыбаясь, демонстрировал старую добрую футболку с надписью «Сочи». Это был их первый совместный и практически даже семейный отдых, когда они до обеда валялись на кровати в отеле, нежились под солнцем в гидромассажной ванне и подолгу целовались в теплых закатных лучах южного солнца, не обременные никакими посторонними делами и людьми. Это была очень странная неделя, которая ярким красочным пятном выбивалась из общего канона их жизни. Иногда Муромов ловил себя на мысли о том, что ему хочется ненадолго вернуться в один из тех вечеров, чтобы безо всяких омрачающих вещей вроде дедлайнов по работе или постоянного нудного бормотания родственников насчет продолжения рода ощутить дуновение легкого прохладного морского ветра, соленые влажные вещи, которые липнут к телу, но охлаждают его в особо знойные дни, а еще, конечно, ему вновь хотелось почувствовать горячие прикосновения Фила. Не то, чтобы сейчас тактильная часть ушла из их отношений, просто… Черных был часто занят, Илья с утра до ночи батрачил на кафедре экологии, и к концу дня у них оставались силы лишь на короткие объятия, вялые шутливые перепалки и сон. Рутина накрыла отношения с головой, и это было… непривычно для них двоих. Илья сделал глоток кофе и задумчиво уставился в окно. Сейчас все настраивало на музыку Земфиры, чьи размотанные кассеты валялись в какой-то советской деревянной тумбочке. Муромов никогда не понимал этого странного настроения под названием «серая серость», которое приходило обычно вместе с темными дождливыми тучками, туманом ложилось на многоэтажки и заставляло либо забиваться под защиту одеяла и любимого человека, либо начинать выстраивать долговечные отношения с алкогольными напитками. У Ильи не было ни первого — Фил успешно покинул их с одеялом тандем, — ни второго, потому как последняя бутылка портвейна как милая ушла под творчество Алены Швец. Он медленно вернулся в зал, пытаясь не разлить при этом кофе, и сделал ещё несколько глотков. «Кружки-кастрюли», как отзывался о посуде объемом больше трехсот миллилитров Фил, были бесконечной любовью Муромова, поэтому напиток от пяти глотков не уменьшался совершенно, а ощущение бодрости даже не стремилось являться в качестве своеобразного эффекта плацебо. Илья взглянул на окно — теперь уже большое, выходящее на балкон, и недовольно воскликнул. За стеклом мелькнули соломенные волосы и оттененный светом силуэт. Возможно, это был повод собирать свои вещички и драпать на «Битву Экстрасенсов», а, возможно, Черных реально гулял по балкону в гордом одиночестве. На это ненавязчиво намекала и приоткрытая дверь, которая вдобавок и была причиной столь сильного сквозняка, и странные звуки с самого балкона. — Апрель. От силы двадцать градусов на улице, — задумчиво произнес Илья, подходя ближе к балкону. — А он гуляет без футболки и, видите ли, нежится в лучах солнца, эксгибиционист хренов! Муромов поставил недопитый напиток на подоконник, оставив его в надежном окружении из орхидеи Валерии Илларионовны, кактуса Георгия Ивановича и фикуса Микиты, после чего нетерпеливо дернул за ручку двери и чуть поежился от прохладного воздуха, который резко обдал лицо после теплой-то комнаты и горячего кофе. На бельевой веревке растянулись, как приговоренные к повешению, различные элементы одежды от футболки «Я люблю Токио Хотел» до «вот только посмей выкинуть мои классные трусы с Бэтменом, сволочь». Мысленно Муромов прикинул, когда эти вещи были отправлены «на волю», из чего он сделал вывод о том, что домохозяйка из него крайне бесполезная. — Доброе утро, — услышал Илья знакомый голос, и уголки его губ скользнули вверх в мягкой улыбке. Сонно улыбнувшись, рыжеволосый парень подошел к Филу сзади. Пальцы привычно скользнули под его порядком растянутую футболку, под которой прощупывались резко выступавшие ребра, медленно подобрались к резинке белья и сомкнулись на талии. Чувство уюта, которого ему так не хватало с утра, мощной волной накрыло парня с головой. — Ко-о-отик, — голос Черных, слегка хриплый и даже шершавый от сигарет, ласково пробежался по коже, вызвав за собой волны приятных мурашек, — ну и зачем ты так рано встал? — Не спится, — неразборчиво проворчал Илья. — А ты меня бросил. Муромов устало уткнулся носом в шею Фила. От его кожи пахло духами, которые были подарены рыжеволосым парнем ему на какое-то там 23 февраля со словами «Я надеюсь, что ты наконец-то начнешь пахнуть НЕ дезодорантом из «Пятерочки» и найдешь наконец себе девушку». К слову говоря, через месяц они должны будут отметить уже как пять лет вместе. Упс, неловко вышло. Еще Муромов почувствовал мягкий аромат шампуня. Стереотипно мужской «запах ёлок» с припиской «сила тайги» из какой-то рекламы давно рассеялся по одежде блондина. Лично Илья предпочитал всем этим скучным композициям аромат с малиной и белым шоколадом из женской линейки. Шампунь Фила был бесполезным доказательством гетеросексуальности хозяина. Иногда Муромов подстебывал парня на этот счет, за что часто получал подзатыльники и посылы далеко и надолго. — Это что-о-о, — Фил скосил взгляд на Илью и с ехидством прищурился, — моя футболка с мистером Старком? Ты знал, что ты выглядишь в ней, как маленькое пугало, а, чудовище? — Я не чудо-о-овище, — нехотя возразил Илья, при этом широко зевая. Его растрёпанные волосы стояли торчком, и при взгляде на него хотелось запеть детскую «Антошка-Антошка, пойдем копать картошку». — А ещё ты опять куришь. — Ты прекрасно знаешь, что это происходит достаточно редко, чтобы меня за это ругать. Фил повернулся в сторону Ильи и поцеловал его в незащищенную щеку, от чего лицо Муромова покрылось едва заметным пастельным румянцем. — Даже такое редкие рецидивы вызывают зависимость, — заметил Илья. — А еще твоя магия поцелуев не спасет тебя от кармы небесной! — Оу, поверь мне, ты гораздо хуже никотиновой зависимости, вреднющий ребенок. Та хотя бы не упрекает меня каждые пять минут словами «О боже, Филипп, как ты мог!», а ты ка-а-аждый день занимаешься своими провокациями. Илья закатил глаза. Обижаться на Фила было невозможно, и тот, зная это, прекрасно пользовался данным фактом, поэтому Муромов часто дул губы и обещал когда-нибудь бросить все эти самоистязания к черту. Обещал это он тоже год так пятый, но по-прежнему продолжал просыпаться в объятиях своего молодого человека и получать от него кучу ехидных шуточек. — Почему ты ушел? — поинтересовался Илья. Ему нравилось обнимать Фила вот так, со спины, чтобы все равно иметь возможность разглядывать двор. Было слишком рано, но во дворе с галдежом маленьких птичек уже вовсю носились дети. Этих жителей не смущала ни погода, ни время суток — они были как NРС, которые спавнились в определенный момент и были очень важной частью лора игры под названием «Русский двор». Фил проигнорировал его вопрос. — Ты когда-нибудь хотел детей? — нахмурившись, произнес он, облокотившись на металлическое ограждение. — Странное желание для психически здорового человека, — ухмыльнулся Илья, по-своему истолковав фразу Черных, за что в следующую секунду он получил едва ощутимый подзатыльник. — Балда, — вяло огрызнулся Фил. — Ты прекрасно понял, что я имел в виду! — Дети — серьезная ответственность, — Илья пожал плечами. — И, если ты забыл, мы все еще немно-о-ожко не можем их завести. — Ребенка можно украсть, — глупо хихикнул Черных. — Сам же вот глазеешь на мелких, которые под окном постоянно шляются… — Ты из инфоцыгана переквалифицировался в обычного цыгана? — уточнил Илья. — Сначала продавал курсы для мамочек в декрете, а теперь решил заработать уже и на их потомстве? — Вообще, я бы на твоем месте абстрагировался от ситуации, где детей ты не можешь завести исключительно из-за учебника биологии и суровых российских реалий. Если бы была возможность, ты бы завел? — Ты говоришь о детях так же непринужденно, как и о хомячках, — Илья встал рядом и тоже оперся на ограждение. — Ну да, — как ни в чем не бывало хмыкнул Фил. — Маленькие, бесполезные и много едят. — Именно по этой причине с тобой живу только я, — Муромов закатил глаза еще раз и аккуратно поцеловал Фила в губы, до этого тревожно оглядев соседние балконы. На детей-то было все равно — Илья уже читал гейские фанфики про себя любимого и Черных, которые написала их соседка-школьница из соседней квартиры. — Ради ребенка придется расширять жилплощадь, — задумался Илья, — а ты жлоб. — Мы оба, — поправил с усмешкой Черных. Несмотря на все прикольчики и подстебочки преподавательского состава в школе, он стал очень даже неплохим программистом. Когда несколько лет назад они селились в эту квартиру, денег у них было сравнительно мало, потому что работа айтишником в «Ростелекоме» была такой себе перспективой. Сейчас же Черных устроился в крутую фирму, и стал «суперсерьезным дяденькой-начальником», как отзывался Илья на многочасовые торчания своего парня в ноутбуке. Эта серьезность и напыщенная гордость, правда, почему-то бесследно исчезала, когда нужно было искать показатели воды на протекающем счётчике. Сейчас на квартиру и деньги были, и возможность, но… не хотелось. Им обоим жутко не хотелось менять устаканившийся уют своей маленькой квартиры на что-то кардинально новое, что внесло бы потрясение в давно существующий уклад. В этом просто не было смысла — комфорт существовал и так, то и дело прячась в икеевских мелочах на стеллажах, путаясь в плетении декоративных подушек и отдыхая в тени растений. Их уют был странным, но безумно классным по их мнению, потому что сочетал, казалось, несочетаемое, потому что в обычных квартирах старинные чайные сервизы плохо компоновались с коллекцией постеров по играм на пятую «плойку», а антикварные вазы не использовались в качестве «красивого мусорного ведра». Они сами были странными и никак не вписывались в рамки стандартов. — Ты не замерз? — обеспокоенно спросил Илья, когда заметил, что ладони Фила слегка подрагивают. — Есть немного, — признался Черных и в следующую секунду оглушительно чихнул. Илья неодобрительно покачал головой и щелкнул его по кончику носа. — Халатность и безответственность! — изрек он. — Тебе до детей примерно столько же, как до пенсии с учетом поднятия пенсионного возраста. — Я тоже тебя люблю, — Фил наклонился и медленно поцеловал негодующего Илью, который вновь утратил все свое негодование вместе с очарованием теплых губ блондина. «Кукла колдуна», — ворчливо подумал он, галантно отодвигаясь в сторону. Улица постепенно оживала и оттаивала ото сна. Поспешили за яйцами на воскресную ярмарку две соседки, которые совершали этот ритуал из воскресенья в воскресенье, отправились на работу, чертыхаясь, люди с графиком 2/2, засеменили на свидания молоденькие девушки в подозрительно коротких для апреля юбках, а дети начали собираться в «кружки по интересам» у разных элементов спортивного инвентаря. С оставшихся кое-где в тени случайных сосулек звонко капала талая вода, на чей звук выбирались из подвала любопытные кошки и вереницы их только-только открывших глаза котят, радостно визжащих при виде каждого воробья. Наступала весна, и все в этой весне почему-то пело о любви, от нехватки которой страдало большинство людей всю долгую и холодную зиму. Илья повернул голову и вновь увидел Фила. Фила заспанного, в растянутой футболке, грязных спортивных штанах, с синяками под глазами — Илья любил Фила любым независимо ни от чего. Фил был, и это уже являлось причиной, чтобы испытывать к нему бесконечно сильную любовь. Муромову становилось хорошо, когда они обнимались, он испытывал жар при поцелуях и сильнейшую уверенность в себе, когда они держались за руки. Пять лет. Столько он мог отсидеть в колонии за копирование песни Ольги Бузовой, но все это время он провел в компании с самым лучшим человеком на свете, которого он только мог себе представить. — Я тебя люблю, — тихо прошептал Илья. — Я очень сильно тебя люблю. — Если ты чувствуешь себя мартовским котом, то спешу разочаровать — март был месяц назад, — отшутился Фил, но, встретив вполне себе серьезный взгляд Муромова, едва слышно ответил: — И я тебя тоже люблю. Они только-только успели приблизиться друг к другу для поцелуя, как раздался звук бьющегося стекла где-то совсем рядом. Оба вздрогнули и одновременно посмотрели вниз. — Педики!!! — заорал кто-то мужским басом. — Это с первого? — поинтересовался Илья и, дождавшись кивка Фила, не удержался и крикнул в ответ что-то примерно такого же содержания. В ответ последовала тишина — кажется, оскорбитель не ожидал ответной реакции. Черных тихо прыснул и все же поцеловал Илью еще раз, для приличия даже прикрыв их лица ладошкой. — Мы молодая семья, у нас уверенный вид… — посмеиваясь, произнес Илья. — У нас нет ничего, кроме нашей любви, — с улыбкой закончил Фил.