Ты меня и я тебя

- Ты колбасу порезал? Нет? Давай скорее, опаздываем уже! – Настя домывала большое зеркало в зале. Мыльная тряпка больше не справлялась с грязью, оставляла разводы сколько ни полощи. Идти в ванную чтобы поменять воду не хотелось, было некогда. Какая разница, не хотелось или некогда? Можно и этой тряпкой, если аккуратно, не надавливая. Ещё чуть-чуть. Потерпи. Вбери в себя ещё немного грязи, и потом – всё. Правда – всё! Здравствуй новый год, прощай старый. А в новый с таким грязным отражением нельзя. В новом всё хорошо должно быть. И Настя принялась тереть хмурое отражение с удвоенной силой, злясь, ругаясь на серые следы тёрла грязь. Словно не отражение, а себя тёрла. Смывала все предыдущие 365 дней. Их вообще 366 было, високосный год. Но один денёк можно было оставить, на память. Не ту память – какая шрамами лежит, напоминает, что пережил – вытерпел, нет, другую. Которую сжать иногда хочется, крепко, до боли, но всё же нежно. День, когда с Женей познакомились. Всего восемь месяцев назад был, а уже целая жизнь прошла. Трудная, злая, оседающая сейчас чёрной пылью в углах квартиры. Мол – не вытравите вы меня отсюда никак. С вами останусь. Зеркало помоешь – и что? Я тут, в углу за диваном. Сергей долго мыл, тщательно, да ведь всё равно не везде. А отодвинете диван, помоете и что с того, всё думаете? Опять там затаюсь вскоре. Не сможете так каждый вытравливать. А из-за дивана - уже дальше. На фотографии ваши, счастливые. На билеты на отдых. На договор аренды квартиры, на чеки ваши, с дорогими покупками, для отчётности сохранённые. Чеки храните, семейный бюджет планируете? Может ещё и третьего ждёте, а? Откладываете понемногу деньги на будущие расходы, да? А отложите-ка на меня, на онкотерапию, например. На подарки Женины. Дорогие, красивые, да не для Настюши уже. Не вымоете везде грязь, не вытрете. Я ведь из-под дивана дальше проберусь. В самую душу. - Уже заканчиваю, Зай! – отозвался Женя. – Уан минут-с! Потом сыр. Ты за диваном вымой пожалуйста, кажется я оставил! - Изменник Родины! Врагу – поблажку? – шутит Настя. Смеясь, выжимает из тряпки грязно-серый сок и идёт в ванную. И напевает что-то глупое: трам-па-пам! Трап-пам-пам! В здоровом теле – здоровый дух! В здоровой хате – здоровый Грязь! Пара-па-пам! Зеркало сверкает, улыбается кажется. Смогла-таки грязной тряпку чистоту навести, справилась. А в зеркале виновник грязи отражается, довольный. Рыжий, толстый. Он её с улицы вчера принёс. С мышью подарочной. Не беда, что их тут не любят. Не беда, что выкинули – главное подарил. А что после сделают – не его забота. Лишь бы любили. И кормили. Хорошо покормят – он завтра ещё одну принесёт, в благодарность. Или две даже. Не беда, что город – всё равно разыщет. Мыши – они та же самая грязь. Вот только для него – наоборот. Он ведь их не ради бардака домой тащит, а чтоб обрадовать. Кот поменьше человека будет, да жизни в нём больше. Жизней то есть. И все готов отдать, чтобы любили так же, как есть. Душа у кота тесней чем у человека, проще. Туда зло не вмещается. Если на улицу не выбрасывать, в грязь. И здесь он злу селиться не даст! Подошёл к пыли за диваном, махнул аккуратно пушистым хвостиком. Потом вылизываться сел. Не беда, что грязь внутри него теперь сидит. Он как фильтр, обезвредит. И назад выкашляет, завтра, на улице. Умоется потом и за мышами опять пойдёт. Людям добро разносить. Старый уже стал, восьмую жизнь из своих девяти живёт. И всё фильтрует, обеззараживает, выгрызает из города кусочки грязи, из душ людских. Постарел – тоже не беда. Всё равно двух поймает. Он может. Его не лапы ведь держат. Хвостом не мышцы управляют. А чутьём его, звериным – не запахи. Любовь только.

***

- Уважаемые пассажиры, пересадка! Автобус дальше не поедет, пересадка! – надрывает севший голос уставший водитель, лая на манер динамика. - Да сколько можно-то! – возмущается толпа. – Всё ломятся и ломятся, таратайки их – подхватывает бабушка. - Опять небось, руководство ихнее себе деньги загребло, на автопарк покладенные! - Точно! – возмущается кто-то рядом. – Воруют суки, хуже крыс. Последнее, черти, отгрызают! - А раньше то не воровали! Их бы сразу к стенке за такое. Мы бы им тайгу враз! Соловки! - Да и раньше воровали, дед. Только тогда система чёткая была. Кому можно, кому нельзя. А нельзя многим было, вот вам и оставалось. Теперь поди разбери, каждый тащит, что может. - А ты Советы не трожь! Много ты понимаешь! Сам-то небось ещё титьку сосал! Ишь ты, интеллигенция недобитая. Раньше уважения больше было. Чуть войдёшь – так сразу с места. В очередях уступали… - Точно, в очередях! А очереди почему? Потому что верхние забрали много, а оставили мало, вот и очереди были! - Сопля! Госдеповский подпевала, умный такой! Очереди оттого были, что такие как ты… - А очереди-то за колбасой были – вклинивается кто-то. – А колбаса… Нет сейчас такой! Два рубля за палку, сочная, жирная, так и пахнет, и пахнет! - Гниль! Салага зеленый, а меня ещё учить будет! - Да Жень, возле дома возьми. Да знаю, что дорого – только я не успею уже, опять вот пробки, да ещё и сломались… - бормочут женским голосом в трубку. - Дурак старый! Фанатик! - Да на хлеб её, на хлебушек родимую. И хлеб то был – одним им питаться можно, говорят журналисты чужие удивлялись, когда наш жевали… - Гниль! - А молоко было! - Да чтобы их там всех, гонють и гонють, ломятся и ломятся… - ПЕ-РЕ-САД-КА! Предпоследним выходит парень. Низкий, да крепкий. Ему голосов не слыхать – наушниками отгородился. «Пусть всё украдут, лишь бы нас не взрывали нигде!» - надрываются дешёвые китайские динамики. Так ведь украли уже, больше нечего! А жить надо. На душе паршиво, курить хочется – так ведь бросил! Экономнее чтобы. Уж полгода как, а денег не прибавляется. - Ай, сука! По ногам как по бульвару! – невольно вырвалось. Уши загородил, а ноги то не спасёшь. Даже берцы не помогут в такой давке. - Ээ бля… Язык отрэжу – лениво отвечает кто-то справа. Кто-то с охуенно большими и грязными ботинками. Охуенно грязными. И прям по чистой обуви, сука. - Нахуй пошёл! – это уже не невольно. Пусть идёт, пускай топает, блядь. Туда ему, козлу, дорожка! Понаприедут тут с Чечни своей! Или не Чечни? Да какая нахер разница, хрен кто их там разберёт! - Рот завали, сука! – тут уже кавказец включается, вспыхивает что-то в его глазах. Большое, злое, яркое. Так и жжёт изнутри, в голове. Не выпустишь – до дыр прожжёт. Всего обглодает. - Пошли выйдем, бля! Я те завалю, паскуда! – и завалит ведь! Рожу эту сучью, хамло ебучее. Всюду приедут и всюду как в родном свинарнике, гниды черножопые! Легко проталкивается в толпе. Как горячий нож сквозь пенопласт. Люди расступаются, не встревают. Скорее к выходу! Морду ему в кровь! В кровь сука! Быстрее, быстрее. По ногам. Через сумки. Через тележки, шубы, куртки, дублёнки, локти, плечи, спины, бёдра, жопы. По туфлям. По ботинкам, сапожкам, ботам, шузам. Только бы добраться, а уж там ему за всё, гаду… Ещё чуть-чуть падла! Огрызается ещё, слышно. По матери, да по сестрам, всё на родственников тянет. Ну щас мы ему… Наконец вывалились оба. Одновременно, в снег. Автобус дальше едет, всем некогда. У них там колбаса и Советы. А Рая дешевле достала! Где же нашла, подлюка? Мэр деньги ворует. Мандаринов купить. И маме позвонить, чтоб не как в прошлый раз. В следующий раз железно – на дачу! На дачу, в тишину. Ну с соседями только. С Кириллом, с Палычем. Хорошие всё люди. И дитю полезно – пусть в снежки играет, снежную бабу лепит. Опять тарахтит, видно карбюратор забитый. Сколько живём, а ни тогда, ни сейчас – не научились соляру делать. Ну дотерпеть бы уже. А там Маша! Печёт, стряпает, умница моя. Я ей авансик-то и щёчки у неё – рраз! Поживём ещё, ничего. Выдержим. И шампанского. Хоть самого дешёвого. Как символ! Чтоб как у моряков, об корабль бутылку и на нём в новый год! А какой уж корабль, Аврора или Титаник, кто знает? А Саша что просил? Просил, просил же что-то. Два дня волчком крутился, белиберду какую-то тараторил. Как же сказал тогда? Как же выговорить? А может, ну его? Все равно ведь, через день сломает. Может по старинке, лего? Чтобы новый год строил, по кирпичику счастье собирал. Детское: нескладное, некрепкое, зато такое пёстрое и красивое. Хорошая вещь, конструктор. Мужиком вырастет, инженером! Или нет. Детальки потом все эти собирать. Наступать, чертыхаясь. Растеряются, что-то в мусор попадёт. Может книжку какую хорошую? Так ведь не читает. Но откуда это всё Лёхе знать? У него та толпа автобусная – только колбаса, Советы и грязные ноги. На его, Лёхиных, блядь, ботинках! Да и чёрт с автобусом, уехал. А морда эта осталась. Пизда ей, морде этой!

***

- Дорогие россияне! - Это мы-то дорогие? Ну-ну, папаша. Успел-таки, к курантам и этому, лысому. Ждать эвакуатор специальный пришлось, на базе оформляться – но успел! Несмотря на снег на дорогах, на автобус этот чёртов, сломавшийся, на волокиту бумажную, успел. Пускай там сами думают, Толя – водитель а не механик. И у него – Новый Год. Закончил смену – так не виноват же, что сломался. Главное – что смена закончилась. А сейчас – Новый год и точка. Спешил как раньше, пусть Галя и не встретит уже, только полупьяные друзья. Без Толи начали, ну да ничего – сейчас нагоним. Лучше уж такая компания, чем никакой. Всё ж свои. - Переключи лучше, а? – Анатолий уставшей рукой ищет пульт. Шарит на столе меж бутылок и салатниц. Сколько лет прошло – жена умерла, страна обеднела вдвое почти, а хрусть остался. Здоровенные толстые салатницы. Уж и наполнить нечем, а всё равно – поставим. Хоть по ложке в них положим, пускай стоят, красиво. Как Галя любит. Любила, то есть. - Сейчас Тоооль – Серёга первым нашёл пульт. – О, Алка! Сколько лет уже скачет? А всё скачет блин, как заведённая, аж завидно. - - Да чё ей, этой Алке будет? У неё денег на ботокс – как у дурака махорки! – не нравится Пугачёва Тольке. Красивая такая. Ну как, красивая? Не труп, не старуха с клюкой – в её возрасте уже ладно. Галя вот не дожила. А эта скачет. - Да ладно вам, мужики! Какая разница, что там в ящике? Главное, что мы все – здесь! И давайте выпьем, чтоб так всегда и было. Они там – в ящике. Мы – тут, вместе. Вечные. Как ботокс еёшний, как «Огонёк» этот! Ну ребята, за вечность! – поднимает тост Коля. Вечность – это страшно звучит, тоскливо. – Уж лучше тогда за стойкость! – подхватывает Толя. - Точно, за стойкость, до дна! – поднимает бокал Серёга, успев всё же переключить на Сердючку. «Ой чита-чита-дрита, ой танец заводной!». Это не Пугачёва вечная, не Путин, не «Огнонёк». Это Верка вечная. Её-то уж все любят. За веселье и стойкость.

***

- В первую очередь, хотелось бы сказать этому году спасибо за то, что встретил тебя – Женя поднимает фужер. – Ту, что станет моей половинкой, моей надеждой и парусом, на долгие, долгие годы. Моя милая, прекрасная, замечательная Анастасия. Ради таких женщин мы лазили в окна. Ради таких женщин мы окна придумали! - Ой, да брось! – Настя краснеет, но видно, что ей нравится. Сама ещё не привыкла, что теперь – с мужем. И с такой гордостью сейчас кольцо носит. Пускай за него пакеты цепляются, пока из магазина домой идёшь. Пускай перчатки надевать неудобно, чтоб руки греть – кольцо теперь изнутри откуда-то греет. И без бриллианта сверкает, светится, как маяк. Сгусток тепла семейной жизни в холодной стране, светоч среди мешанины чужих лиц, оставляющих неглубокие, обнадёживающие, но мимолётные следы в памяти. Как якорь. Руки протяни – вот он тут, подхватит. Есть за что зацепиться. Две одинаковые снежинки всё-таки нашли друг друга, теперь уже никакой ветер не разметает. Это по отдельности они хлипкие ледышки, а вместе – Эверест. Людишки что-то дальше лопочут, то воркуют как голуби, то мурчат по-кошачьи. А кот на ёлку хищно косится. Он ещё сцапает этот дурацкий шар! И за шкаф загонит. Два шара, нет, три! Сразу все! Не со зла, нет. Ради свободы в квартире, то есть, как и обычно – во имя добра. Просто добро-то оно у всех разное. Женя договаривает, чокается с Настей, пьёт. В квартире тихо – телевизора здесь нет, им и так хорошо, самим. Им «Огонёк» не нужен, у них огоньки – это их глаза. И сверкает всюду – от посуды на столе, от ёлки, пока ещё целой, от кошачьих глаз, на неё направленных, от гирлянд, мишуры, от мебели чистой и пола вымытого. Везде. Всю квартиру прибрали, домыли начисто, ни пылинки не осталось.

***

Странно – подумал Лёха. Зачем дрался? Зачем сейчас кровь на снег каплет? Мог ведь уехать. До общаги успеть, с пацанами там чисто культурно посидеть. А Азат этот, зачем дрался, зачем по маме прошёлся, по сёстрам? Больная для детдомовского Лёхи тема. Но зачем? Новый год бы сейчас встречал, а он тут, в сугробе. Вместо лица – лужа красная. Рюкзак помятый валяется. Вроде и снег везде кругом, а Лёха в грязи. И Азат тоже. Узнал вот как зовут противника – смутился. Имя оказывается есть, человек значит. Как и Лёха. А люди ли они после этого? - - Слышь, Аъат? Ты меъа неавидишь, да? – мычит парень сквозь выбитые зубы. - Ныхуя – отвечает второй, сплёвывая. Бормочет что-то на своём. Потом говорит – знаэшь, еслы бы я у себя так, мэня бы быстро. Своы. Мама. У нас нэльзя так, как я. - - У нас тоъэ. И зачем мы, а? - Зачэм-зачэм… - отстранённо повторяет Азат. Кажется, жуёт ответ, причину подобрать пытается, вот уже она – на губах пузырями красными, да всё дрянь выходит – снова сплёвывает. Оба в общежитиях, оба ведь приезжие. У одного семья далеко, у другого семьи нет – да учёба время отнимает, тоже заработать некогда, нормальной жизнью зажить. Оба устали, оба не виноваты и друг на друге отыгрались. - - Слышь, а ты ъаботаешь гъе? – Лёха хочет перевести тему, завязать разговор хоть какой-нибудь. - Водоканал – выдаёт после паузы Азат. Долго молчал: знает как люди относятся, не любит вспоминать, как на оранжевый жилет прохожие глядят. С усмешкой, зажравшимися глазами усмехаются. У них там в окнах – жизнь. Столы полные, кровати личные. А Азат здесь, снаружи. Азат – значит «свободный», «независимый». Поди о свободе подумай тут, в свободе от нормальной жизни. Азат за тепло в трубах отвечает, физическое. Душевного ему не положено. В грязи, снегом припорошённой. Кто-то старается не замечать, кто-то усмехается, довольный собой, что не Азатом родился, а сразу каким надо – с родителями в городе-миллионнике. Иные вообще со злобой глядят: опять мол трубы обнажают, опять асфальт портят, воду отключат. Хорошо если горячую. И везде им распилы чудятся – будто просто так к зиме выкапывают, чтобы снова зарыть и за работу получить. Словно вновь нарочно дрянные трубы кладут, сами испортили, сами закопают – чтобы потом опять раскопать. И асфальтом снова закрыть, за деньги. И все деньги сам Азат и украл. А кто он, что он в самом деле, какая разница? Грязь под ногами и трубы торчащие. В лучшем случае людям терпеть приходится – чтобы текла по городским артериям к ним вода, Азатовой злостью прогретая и ей же от бацилл обеззараженная. В худшем – перешагнут с презрением. Очередной котлован, очередной рыжий червяк в нём копается. - Бля, коъега! – улыбается разбитая Лёхина рожа. – Уот ты ж ёъань, а? Угоуаздило нас! Угораздило, точно. Как двух крыс в клетке. Их поймали, заперли и не кормили, пока не озвереют. Покуда не проклюнется в них давняя, спетая кем-то истина: человек человеку волк. Людям – людское, крысам – крысиное. Такое крысиное, за что коты ловят и хозяину в квартиру несут. В сытую тёплую жизнь. А зачем ловят если и так еды досыта, чёрт их знает. Зажрались, наверное. - - Пошли, тут ъядом маазин есть. Отогъеемся. И пошли они, солнцем палимые... Луна, это ведь – тоже солнце, она сама по себе не светится. И фонари – солнце. Хотя главное светило сейчас – небольшой магазин в километре. Он не только светом, он теплом гонит. Там знакомая продавщица, в долг даст если надо. Позвонить можно – Лёхин телефон-то сдох. То ли замёрз, то ли промок в снегу, то ли ударился сильно. А в магазине зарядить можно и время спросить. Сколько его прошло за драку? Может пока они друг друга били, тоже самое часы на красной башне делали. Может то салют был, а может искры из глаз, от ударов, кто теперь разберёт? Из прохожих редких никто всё равно не подскажет, старый сейчас год или новый, только глянут презрительно на два окровавленных и заляпанных осколка городской жизни. Что поделать – город страшная сила. Разрастается, поля под себя подминает, деревни жрёт, посёлки перемалывает, леса рубит. А лес рубят – как известно, щепки летят. Вот и студент с гастарбайтером – две щепки, пытающиеся к центру хрустального озера пробиться, да волной к грязному берегу вынесенные. С продавщицей в долг и встретить можно. До общаги ехать далеко всё равно, а тут какая-никакая компания – трое как раз будут.

***

Догорают свечи за столом оставленным, жужжит музыка у соседей за стенкой, аж пустые фужеры тихонько позвякивают. Кот на стол не смотрит, он и так уже сыт. И доволен. Пять шаров поймал! Пять! Три под диван, один за шкаф и один за тумбочку, так их! Доволен. Восьмая жизнь к концу подошла, с годом этим, а всё равно хорошо было. И мышей завтра не надо. Сегодня уже то есть. Пускай поживут один день в новом году. Потом поймает. Ловит их во имя добра, во имя любви к хозяину, а сегодня во имя добра - не будет. Добро ведь всегда разное, как и любовь. А что есть любовь? Уверенность в добре. - Ещё, Жень, ещё, ещё! - Ещё… - Да, да, да! - Ты любишь меня? - Да? - Что? - Да! - Любишь меня? - Да! - Любишь меня? - ДА! - И я… и я. - Что? - Люблю! - Что! - Люблю! - Любишь? - Тебя! Да! - И я! Люблю тебя! - Я! Люб-лю-те-бя! - Люблю, люблю, люблю… Я тебя, а ты меня.

***

- - За дъужбу наъодов! – поднимает уже неведомо какой по счёту тост Лёха. - За дружбу! – даже без акцента гаркает Азат. Нет у них сейчас ни языков, ни национальностей. У них один язык – Нового Года. - За дружбу мальчики! – поднимает и свой пластиковый стаканчик толстоватая продавщица. Выпивает залпом, посылает воздушный поцелуй кому-то в телевизоре. То ли Киркорову, то-ли Баскову, какая разница? Пусть сейчас всем будет хорошо, даром. Ведь как встретишь – так и проведёшь. - Ну, мальчишки… Я курить! – чуть слышно хрюкает продавщица, наматывает тонкую блестящую кишку мишуры на манер шарфа и скрывается где-то за тонкой дверью каморки. - И я! – поддерживает инициативу Лёха. Азат тоже соглашается, молча. - А звёзды то, а? Звёзды! Подумать только, земли разные, а звёзды общие – веселиться продавщица, подмигивая небу. – Нет шоу-бизнесовых этих, кремлевских жирных, а эти вот, вот они! И всем, всем сразу бесплатно! Это точно. Пока хоть звёзды бесплатные: акция такая новогодняя. Чтоб никто не ушёл обиженным. Курит свою тонкую дамскую сигарету. Дамского-то у неё только две вещи остались: сигареты тонкие, с арбузом, и душа. Дамская, лёгкая, кокетливая. Это с виду она большая. Взрослая, и пардон, объёмная. А внутри – как снежинка, лёгкая и звёзды отражает. Если уж не родилась Кассиопеей – хоть так к небу прикоснуться. И все кругом такие. По отдельности – куски льда крошечные. Злые, острые и холодные. А вместе – мягкие, белые, крепкие если надо. Можно из нас стену построить, а можно замок сказочный. Можно из лужи забрызгать. Тогда почернеем, такими же станем и растаем потом слякотью. А пока не стали – сверкаем, свет значит отражаем. Азат чуть наклоняется вперёд. То ли от тошноты, то ли просто шатает. Может звёзды пытался в снегу разглядеть, может отражение. Мягко звякнув, выпадает из внутреннего кармана дублёнки нож. Огромный, кухонный. Не кавказский драгоценный кинжал, конечно, но убить тоже сгодится. Не по-кавказски, не из мести кровной старому врагу за девушку черноокую – а так вот, глупо. В драке тупой. - Ты чео это, а? – удивляется Лёха. – Нож? Азат молчит. Не знал, зачем носит. Знает ведь, пустишь один раз дело – всю жизнь испортишь. И так поганая уже, а станет ещё хуже. И не только своя. И не только твоей семьи. Да больно иногда от слов про рыжий жилет, кричать и плакать хочется. И красным его красить, в отместку за всё: за холод, нищенство, за трубы дрянные, за асфальт чёртов, за коррупцию из-за которой пять раз в одном месте роют и народ ненавидит. Прячет стыдливо за пазуху. Обычно там носит. И так же прячет, к душе поближе. Только всегда с тоской, а сейчас – со стыдом. - - Ты ж уъить меъя мог! – Лёхе обидно. Но потом меняется в нём что-то. Может алкоголь куда-то залился, может новый год в душу пролез. Он приобнимает бывшего врага. – Но не убиы же! Не зъя за дъужбу пьём! Ты же не убъешь тепеъ, а? - Нэт – бормочет Азат. – Нэт, нэт, нэт! – выкрикивает он со слезами, сдавливая студента крепким объятьем. Ты меня, а я тебя. *** Скачет где-то по сцене Сердючка, звездой на голове сверкая, в ополовиненной рюмке отражаясь, чужими фужерами в соседней квартире позвякивая. Спит на чужом плече Коля, курят на балконе Саня с Михалычем. Серега чуть не падает в пустую салатницу, подпирает лбом Толю. Вместе сидят, вместе чуть не падают, вместе на брудершафт пьют, вместе друг другу подливают. - Тыыы… Ты м-меня уважаешь? – задаёт риторический вопрос Серёга. Плещется в стопках водка, бормочет Веркой телевизор, сияет звёздами чернота за балконом, блестят облезшие местами новогодние шары на ёлке. Некому их сдирать, нет кота. Некому развешать их покрасивее – уехала Галя туда, откуда не вернут. Но кажется, ещё живёт в квартире добро. Толя живёт, а в нём – Галя. Внутри, глубоко. Не заглушить её завалив салатом, не затопить зелёную тоску тоской беленькой. Обычно больно, что она там живёт. Жжёт сквозь одежду. А сейчас по-другому. Ребята рядом, не один. А когда так – не жжёт изнутри, греет скорее. - Конечно, ув-важаю – выдаёт Анатолий, то ли себе, то ли Гале, то ли собутыльнику. Ты меня, а я тебя. А ты, старый год, кажется, ненавидишь меня? Ты меня, и я… Взаимно? 28.12.2020.