Childhood. Adolescence. Youth

Детство.

      — Эй, — Чуя раздвигает руками толстые колосья чего-то там, смотря на сидящего спиной к нему брата. — Ты чего убежал? Весело же было.       Холодный для летнего дня ветер дует в лицо, лохматит мальчишеские волосы и шелестит колосьями. Они растворяются в этой тишине и безмятежном спокойствии, прикрыв глаза. Рыжий усаживается рядом, кладя руку на дазаевское плечо и чуть его сжимая, чтобы Осаму повернулся к нему, но тот так и продолжает сидеть, смотря в далекую даль.       — Я ощутил себя лишним. Если это было не так, то извини, не хотел портить тебе настроение, — сухо и холодно говорит мальчишка, ковыряя зажатой в руках соломинкой землю. Он выглядел так спокойно всегда, чем и раздражал Накахару, ведь спокойствие его было деланным, а не настоящим. Какой толк в том, чтобы скрывать то, что чувствуешь, Чуя не знал, но нехотя принимал эту его черту характера.       — Ты дурак, Осаму, — с легкой усмешкой мурлычет Чуя, обнимая того за плечо чисто по-дружески и кладя свою голову на то плечо, что было к нему поближе. — Эта девчонка глупа, как пробка, еще и смеется над каждой тупой шуткой, которую я произношу, как ты мог себя почувствовать в этой компанией лишним — не представляю.       Дазай косится на прилегшего к нему на плечо брата и чуть фыркает. По его полному никаких эмоций лицу ползет усмешка. Да, так девчонка, с которой они, Осаму и Чуя, гуляли, и правда не блистала интеллектом. Она вообще ничем таким, кроме своего дурацкого, с кучей блесток, ободка на голове не блистала, но к Чуе она липла, как банный лист к заднице: куда он, туда и она, а сам Чуя-то и не особо, как казалось, был против. Шутки свои шутил, смеялся, а на брата внимания ноль, будто бы так, как декоративный предмет он за ними ходит, разбавить обстановку вокруг.       То, что сказал Чуя, было приятно.       — Сам такой, — хмыкает Осаму, легко пихая того локтем в бок и усмехаясь уже отнюдь не невинной усмешкой. Реакция Чуи незамедлительная. Он пихает его в ответ, и это ведет за собой сначала череду ответных пиханий, а потом и откровенной, но шуточной драки, которая сопровождалась обзывательствами и катаниями по земле.       Заканчивается этот цирк тем, что один победно прижимает к земле второго, смотря с гордостью и озорным блеском в глазах, а второй с улыбкой от забавляющего его катания по земле глядит на первого снизу вверх, прижимая руки над головой, мол, сдается.       Чуя плюхается на Осаму, сползая чуть ниже, чтобы положить свою голову ему на грудь, и смотрит в густоту травы. Он как-то порядком уже устал, хочет есть, но пить хочет еще больше, однако встать с костлявого, а потому неудобного брата, не может. Слишком хорошо лег.       Осаму кладет одну руку тому на спину, а второй зарывается в волосы, задумчиво начиная поглаживать рыжего по ним и все так же смотреть в плывущие над ними облака. Ощущение жизни сейчас тихое, медленное, будто бы никакой мирской суеты не существует, а есть только это поле с колосьями, он и его закадычный друг, с которым, это стоит признать, Дазай бы смог так лежать и посреди боевых действий, ощущая то же спокойствие и умиротворение.       — Идем домой, я хочу пить.

Отрочество.

      Они хитро смеются, проходя по темному коридору к Чуе в комнату. В руках у рыжего их сумки, которые было решено поручить именно ему, поскольку Осаму тащил куда более ценную ношу — вино, купленное им старшим знакомым. Повода для праздника не было, а потому алкоголь был куплен пятнадцатилетними подростками просто так, чтобы попробовать и ощутить это странное чувство, которое так часто и много показывают в фильмах и сериалах, — опьянение.       Чуя кладет вещи в угол и берет у брата бутылку, кивая на дверь для достоверности. Их родители вернуться лишь утром, поскольку у обоих было дежурство в больнице, так что за их одиночество можно не волноваться, однако перестраховаться все равно не мешало бы.       — Будем так, из горла, или принесешь стаканы? — бутылка с негромким чпоканьем открывается, пробка откладывается на стол, а рука тянется к настольной лампе — за окном уже начинался вечер, и в комнате становилось темнее.       — Давай так, я не брезгливый. Кто начнет? — Осаму уже сидел на кровати рыжего, сложив ноги по-турецки. Он так и остался в школьной форме, какая разница, помнется или нет, главное побыстрее вкусить этот странно пахнущий напиток.       — Я, — бескомпромиссно говорит Накахара, прикладывая бутылку ко рту и делая довольно большой глоток. Сладкое вино наполняет полость его рта быстро, он морщится, явно не думая, что напиток будет крепче газировки, и протягивает бутылку Осаму.       Тот проделывает то же самое, а после, когда алкоголь уже опустился в желудок, кусает губу, осмысливая ощущения. Во рту было приятное послевкусие, в горле чуть жгло, а в области желудка распространялось приятное тепло. В целом, неплохо, но ничего такого пока что с сознанием не происходило.       — Неплохо. Чувствуешь что-нибудь? — Чуя тоже отрицательно качнул головой и сделал очередной глоток. Так, глоток за глотком, ими была выпита почти вся бутылка, а ожидаемый эффект все же настиг их.       — Такое чувство, будто я чувствую, как пульсирует мозг, — говорит рыжий, смотря в потолок. Они оба лежат в обнимку, а недопитая бутылка ждет своего конца на тумбочке, но пока что был совершен перерыв.       — Он у тебя есть? — Осаму смеется, тыкаясь лицом в братскую грудь, а потом заливается еще большим хохотом, потому его начинают щекотать в наказание за шутку. Смех тут же подхватывает и Чуя тоже. Их веселит сейчас даже особенно гибкий палец Дазая, который тот тянет к потолку вместе со всей рукой, а после сгибается пополам, вновь давясь приступом пьяного угара.       — О, смотри! — обращает на себя внимание шатен, вставая и чуть пошатываясь. Координацию вино ему точно испортило, но не беда. — Я даже стою нормально. Хоть сейчас за парту, хрень это вино, я говорил, надо брать что-то крепче.       Чуя морщится. Он явно был удовлетворен выбранным ими напитком, а потому тянет руку к Дазаю, чтобы тот помог ему подняться, ведь такой спор надо решать непременно стоя и никак иначе.       — Блять! — Осаму сил не особо хватало, чтобы поднять на ноги с кровати расслабленное тело, а потому тот завалился на него, но чисто случайно. Их лица слишком резко оказались друг напротив друга, глаза слишком неожиданно стали смотреть в глаза напротив.       Повисло неловкое молчание.       Одна рука Осаму локтем упирается в матрац, а вторая держит рыжего за его руку. В голове проносится мысль о том, что это неправильно — вот так вот лежать на своем сводном брате, смотреть ему в глаза и думать…       — Какие красивые, — слова слетают с языка сами собой, а заторможенный алкоголем мозг осознает сказанное лишь спустя две секунды. Краснеть мальчишка особенно не краснеет от того, что сказал, но щеки все же алеют, пускай и от другого.       — Мне нравятся твои тоже, — бормочет Чуя. Пальцы его левой руки переплетены с дазаевскими, а правой… Правой он зарывается в волнистые, лохматые сейчас больше обычного волосы и притягивает лицо Дазая к своему ближе.       Губы в расстоянии сантиметра, чуть приоткрыты, глаза смотрят в глаза напротив всего секунду. Они ощущают дыхание, смешанное с винным ароматом, и льнут устами друг к дружке.       Первые их поцелуи неловкие, мокрые. Дазай не был просвещен в теорию даже слабо, а вот Чуя вспоминал, что о поцелуях ему говорили друзья. Немного всасывая чужие губы в себя, легко прикусывая зубами, он перемещается от верхней губы брата к нижней и обратно, стараясь не сильно вжимать в себя Осаму, дабы не стукнуться зубами.       Они делают короткие перерывы и продолжают снова, но чуть меняют позу: Чуя садится, обнимая одной рукой усевшегося к нему на коленки брата за талию, а второй проводит по его щеке. Оба смущены донельзя, минуту разглядывают зацелованные лица друг дружки и снова сливаются в поцелуе, жадно глотая воздух.       Их естество дрожит, сердце неумолимо быстро колотится о ребра под крики внутренних голосов: это неправильно, неправильно, неправильно. Нельзя двум парням, нельзя двум братьям так бесстыдно себя вести. Да как они только могут творить такой разврат в своих головах, как это вообще постижимо их уму?       Однако подросткам уже плевать. Они опьянены друг другом, опьянены вином. Руки Чуи уже ползают по телу брата, забираются под его рубашку, чем вызывают поток мурашек. Сжимают бока, гладят их, оставляя на правом руку, а левой забираясь к лопаткам. Дазаевские пальцы накручивают прядки волос на себя, а другая будучи свободной рука прижимает его тело к телу Чуи.       Им жарко, чертовски жарко, и возбуждение от мокрых, еще более высоких по градусу, чем выпитый ими алкоголь, поцелуев ползет по телу. Осаму начинает тереться о пах рыжего первым, чуть скуля в поцелуй от поглаживаний своих боков — как позже выясниться, это его эрогенная зона.       Накахара кладет ладошку на его пах, неловкими движениями начиная поглаживать член через ткань брюк и заодно потирая и свой тоже, который твердеет от ерзающих на нем ягодиц.       Они дрочат друг другу, но вниз не смотрят — слишком неловко -, не прекращая поток поцелуев. Пьяная дрочка, стоны, оргазм, и вот они уже, тяжело дышащие, лежат на кровати, смотря в потолок.       Осаму шарится рукой по тумбочке, находит бутылку и выпивает половину оставшегося, протягивая ее Чуе. Тот допивает ее и кладет куда-то под подушку, чтобы, если что, родители нашли ее не сразу.       — Пиздец, — выдыхает рыжий, облизывая губы, но довольно улыбаясь. Он и не смотрел на брата раньше с такой стороны, а потому происходящее минутами ранее будто бы открыло ему глаза: смотри, а твой брат та еще пылкая штучка, за ним не стыдно даже приударить!       — Да, есть такое… — Осаму кусает щеку, ловя себя на том, что то, о чем он думал, когда утыкался ночью в подушку, пока изливался в собственную руку, случилось, и это даже не гребанный сон. — Ты нравишься мне.       Слова зависают в воздухе. Дазай не ждет, что ему ответят «ты мне тоже», не ждет, что будет хоть какой-то ответ. Он говорит и чувствует, как камень, висевший на его шее, падает. Боже, спасибо, что алкоголь существует, все стало сейчас так просто.       Чуя хмурится, скидывая все на то, что брат пьяный, но лезет за последним на сегодня поцелуем. За долгим, тягучим и ленивым поцелуем, после которого, прижав Дазая к себе, они будут спать.

Юность.

      — Ах! Д-да!..       Стоны — не ново в стенах их квартиры. Это один из ритуалов, который проводится с каждой пятницы на субботу, когда, оба хорошо выпившие, они едва сдерживаются, чтобы не начать целовать другого прямо в баре.       — Ч-Чуя, прошу, я не могу сосредоточиться, — скулит Осаму, сжимая руками накахарские бедра и толкаясь в его тело. Руки Чуи обвиты вокруг его шеи, а в одной из них зажат злосчастный пульт от игрушки, вибрирующей в дазаевской заднице.       — Н-нет, т-ты не сдал мне отчет, с-сука… Та-ак ч-что теперь плати по счета-Ам-м… — не переставая стонать, бурчит Накахара, подмахивая своими бедрами в такт странному ритму.       Переплетение тел, рук, ног, все мешается во мраке комнаты, стоны со временем становятся все более громкими. Кровать чуть скрипит и зло этого мира — будильник, но уже сломанный — снова падает с края изголовья на пол.       Чуя закуривает электронную сигарету, листая сообщения в телефоне. Морщится, закатывая глаза, и откладывает устройство в сторону, но обнимает вернувшегося из душа Осаму, который заваливается на свою сторону кровати, но двигается ближе к нему.       — У нас в понедельник совещание, хотят кого-то отправить в командировку на неделю, — тихо сообщает он, выдыхая сладкий пар в потолок. Осаму ловит его губы в легком поцелуе.       — Ура, я смогу опоздать, ведь мой босс и глава отдела будут заняты, — смеется негромко он. Алкоголь выветривается сексом лучше, чем чем-либо другим. Его за сказанное щипают за бок.       — Ага, а потом руководитель отдела выпишет тебе штраф, — последняя затяжка, и пар выпускается в чужой рот, а электронка выключается, отправляясь на тумбочку.       — Я отработаю, сегодня же получилось отработать отчет, — глаза Дазая игриво мигают в полумраке спальни, но вместо нежности он снова получает, но на этот раз шлепок по заднице.       Легкий смешок, возня. Пара устраивается поудобнее на подушках. Чуя перед сном бегает глазами по комнате, ловя взглядом фотографии. Тут они еще дети, сфотографированы матерью под шумок в поле; тут их первые школьные будни; здесь они сделали селфи с той самой винной бутылкой, которая стоит рядом с фотографией.       «Ну и дерьмовое мы тогда взяли пойло,»  — мелькает в накахарской голове. А потом взгляд цепляется за фотографию родителей, чуть пыльную, так как ее ни один из них не трогал вот уже… Очень много месяцев.       — Думаешь, они знают? — они не говорят о Мори и Кое, называют их даже не родители, а просто «они» или же «он» и «она». Отделение отпрысков от своих матери и отца было сложным, они переругались и уже давно не говорили друг с другом. Разве что Чуя поздравлял мать от них двоих с ее днем Рождения.       — Думаю, что да. Уже давно, просто теперь окончательно убедились, — хмыкает сонным голосом Осаму. Он помнит, как они, уже официально друг для друга встречаясь, чуть не потрахались в гостиной, но тут пришла Кое. Глупо было бы полагать, что та не заметила красных губ, наспех застегнутых рубашек и красных от смущения щек, что она не сопоставит все вместе и не сможет прийти к самому очевидному — ее сын и сын ее мужа целовались, если не делали что-то большее, когда она прервала их. — Она же с того дня на нас и начала смотреть… Странно. Будто я или ты воруем деньги из ее кошелька.       Накахара вздыхает. Блять. Его голову снова начинают посещать эти мерзкие, полные стресса и только его одного, мысли. Мысли о том, как, наверное, это херово было осознавать, что твой родной сын снюхался с его собственным сводным братом, сыном твоего мужа.       — Эй, Чуя. Не забивай себе этим голову, ладно? У нас завтра сколько? Десять лет отношений, охренеть можно, если ты не выспишься, то твой торт выйдет не таким вкусным, и ты будешь беситься еще больше, — шутливо напоминает ему о хорошем в попытках отвлечь Осаму. — А я буду смеяться и намеренно бесить тебя еще больше, потому что ты очень смешной, когда злишься. Ай.       — Да пошел ты, — его кусают за нос и тихо смеются, притягивая к себе. — Надеюсь, что во сне я тебя удавлю.       — Только во сне тебе это и светит, коротышка.