Что-то очевидное

      Бакуго слегка проснулся от ощущения полёта, а окончательно — от удара о пол. Чертов Тодороки. Ещё и одеяло забрал. Его, между прочим, одеяло!       Перевернувшись на спину, Бакуго впервые задумался, когда всё так далеко зашло. Сначала они с Тодороки ограничивались тем, что иногда, раз в неделю, бывало почаще, запирались у кого-нибудь из них в комнате, а всё оставшееся время вели себя так, словно ничего между ними не искрило. Бакуго это устраивало. Двумордого, очевидно, нет. Вот и получилось, что этот уебок почти каждую ночь уже вот как месяц мешает ему спать. То кошмар приснится (в такие моменты Бакуго не прочь был взорвать не только самого Шото, но и всю его ебнутую семейку), то просто жарко будет (о наличии причуды Кацуки напоминает не очень вежливо).       Когда до ушей Бакуго донеслись неясные бормотания, он понял — снова первое. Однако едва он собирался растолкать Шото, тот пролепетал то, что заставило Кацуки удивленно замереть. — Тойя.       От Шото Бакуго узнал, что Старатель — редкостный козел, мудак, скотина и ещё много чего, чему он двумордого и научил. О матери знал достаточно и относился крайне настороженно — проверял всегда недовольное лицо Шото, вернувшегося из лечебницы, на наличие второго ожога. Сестра была самой адекватной, правда, как понял Бакуго, слишком уж пытающейся починить то, чего никогда не было. Брат, который Нацуо — типичный двадцатилетний студент, занимающий заслуженное второе место по адекватности и, как с намеком на веселье говорил Шото, чем-то похожий на него. О Тойе Бакуго знал только то, что его зовут Тойя, что он мертвый брат Шото, и что он мог жарить мясо у себя на теле. Ещё Бакуго знал, что никогда раньше двумордому кошмары с участием самого загадочного из семьи не снились. — Двумордый, блять!       Тодороки открыл глаза мгновенно, услышав личную мелодию будильника, и растерянно протер лицо краем одеяла. Такими же потерянными глазами посмотрел на всё ещё сидящего на полу Бакуго, взглядом извинился, извинился второй раз на пожелание сдохнуть и наконец подвинулся ближе к стенке, освобождая место Кацуки. — Тойя, — произнёс Бакуго, смотря в полумраке на задумчивое лицо Тодороки. — Что, прости? — Вот только не делай вид, что не понял. Ты только что его звал. С ним-то что за трагическая история связана, из-за которой я не могу выспаться? — Бакуго залез под одеяло и лёг на бок, наблюдая за чужой реакцией. — Даби, — едва слышно прошептал Шото, глядя в потолок, и закрыл вдруг скривившееся, словно от дикой боли, лицо руками. — Это его любимая игрушка была, синий дракон, представляешь, Кацуки?       Вот тут Бакуго встревожился. Тодороки назвал его по имени, его голос дрожал, и нёс он всякую чушь про синего дракончика по имени Даби. Выразил свою тревогу он, конечно, в своём стиле. — Что ты, блять, несёшь, придурок? — Ты не понял, да? Я вот тоже сначала не понимал, что в нем знакомого, а сейчас словно по голове чем-то ударили — очевидно же! Даби — Тойя. Тойя — Даби.       Шото засмеялся.       Потом заплакал.