Анонимные

Красные стены, белые стены, серые стены. Чонгук не уделяет особого внимания смене цветов, скорее просто подмечает про себя, потому что это помогает абстрагироваться от того, что за этими самыми стенами скрывается. Красный, белый, серый. Он думает, какой цвет еще может появиться — вдруг когда-нибудь радуга получится? Вполне вероятно — с учетом того, как быстро эти цвета сменяют друг друга. Но новых нет почему-то — лишь красный, белый, серый. Судя по всему, у строителей — или их заказчиков — нет никакой фантазии. Или всем так же плевать, как и Чонгуку — один цвет, друг цвет, пятый и десятый, сотый и двухсотый. Никакой разницы. Кабинеты внутри стен тоже не особо отличаются друг от друга: картины с пейзажами, кожаное кресло, массивный стол, человек за ним с якобы заинтересованным взглядом. Пейзажи — неумелые реплики былого величия, кресла — протерты и продавлены чужими задницами, столы — попытка в пафос, хотя куплены в ближайшей икее, люди — пример того, насколько лицемерными могут быть другие в попытке заработать денег. Чонгук думает, что видит суть вещей. И думать по-другому ему не хочется. Его все устраивает. Видеть и упиваться этим виденьем — особенно. — Она сказала, что подаст в суд, — голос матери спокоен, но Чонгук без усилий может расслышать в нем зарождающиеся нотки истерики. — И что? — он делает вид, что его заинтересовал рукав рубашки; трет его, стряхивает шерсть кота, которой на нем нет. — Просто заткни ей рот деньгами, как ты это умеешь. — Чонгук, — женщина, упиравшаяся до этого обоими локтями в стол, медленно откидывается на спинку кресла, — ты же понимаешь, что так не может больше продолжаться. — А что не так? — рукав перестает быть интересным, поэтому он переключает свое внимание на пачку сигарет, которую достает из кармана. Закуривает и делает первую затяжку, а та вкусная такая, терпкая, но не потому, что в ней никотин и куча смолы — в ней полный отчаяния взгляд матери, который густой, осязаемый, жить хочет самостоятельно. — Хватит, — женщина смотрит на него так, будто хочет только что прикуренную сигарету затолкать ему в глотку, — достаточно уже. У тебя проблемы, и мы оба это знаем. — Знаем, да, — соглашается Чонгук, — но проблему только ты видишь. Меня же, признаться, все устраивает. — Раз тебя все устраивает, то ты не удивишься, — мать выходит из-за стола, подходит к нему и швыряет ему в лицо листок, который задевает пепел, скопившийся у фильтра; Чонгук смотрит на свои колени и снова затягивается. — Будешь ходить туда. Это твой последний шанс. Откажешься — я прекращу твое финансирование. — Финансирование? — усмехается он. — Это ты так называешь взятки за мое молчание? — Я так называю то, что тебе двадцать, а ты уже проебал свою жизнь, — в чужом голосе сталь, в нем айсберги, целая Гренландия, покрытая вечной мерзлотой. — Я устала с тобой возиться. — А я просил со мной возиться? — Чонгук тушит сигарету прямо о подлокотник кресла и кидает бычок в сторону стола, надеясь попасть им на какие-нибудь ценные бумаги. — Ты мой сын, — мать морщится, — это моя обязанность. — Все обязанности матери с тебя давно были сняты, еще до моего совершеннолетия, — он поднимается на ноги, заставляя женщину отшагнуть, — напомнить, в какой именно момент? — Уходи, — щурит она глаза. — Первая встреча будет сегодня вечером. Будь добр там присутствовать. Я лично буду следить за отчетами руководителя группы. — Неужели думаешь, что хоть кто-то сможет вправить мне мозги? — с улыбкой интересуется он. — А? Правда думаешь? Давай я тебе тайну открою в сотый раз: со мной все в порядке, а мозги вправлять нужно только тебе. — Уходи. Красные стены, белые стены, серые стены. Их много было. Много было кабинетов, картин с пейзажами, кресел, столов и людей, что хотели разобраться, помочь, направить. Чонгуку не нужно помогать. Его не нужно направлять. Потому что он идти никуда не хочет — ему вполне комфортно в состоянии застывшей мушки в капле смолы. Ему комфортно стоять на месте и ничего не хотеть от жизни. Ему охуенно, если честно — особенно бухать в то время, как сверстники горбатятся в универе. Бухать, курить, зависать в клубах, трахать в туалетах девчонок и иногда парней, которые сами под него ложатся, стоит ему достать из кармана свою черную кредитную карту, на который лимит бесконечен так же, как нежелание Чонгука что-то в своей жизни изменить. Психологи, психотерапевты, снова психологи — мать никогда не была оригинальной. Даже когда размешивала таблетку в том коктейле, предварительно взбитом в шейкере. В высокий бокал перелила. Красиво, с пафосом. Чонгук бы даже пять звезд в буклете закрасил, не будь ему плевать теперь. Психологи, психотерапевты — опять по кругу, снова и снова. А разве проблема в нем? Разве в нем проблема? У Чонгука все в порядке. Ему охуенно. Он получает от жизни все. Он даже готов прослеживать бесконечную смену цветов три раза в неделю, если это позволяет его кредитке иметь все такой же бесконечный лимит. Но почему-то ни один из самых одаренных психологов страны не считает так же — что у него все в порядке. Может, жмет Чонгук плечами. Но это лишь их виденье, которое вполне можно изменить, лишь немного попытавшись. Не важно, что этой попыткой он так напугал молоденькую девчонку старше него всего на пять лет, но которая умудрилась так высоко вскарабкаться в своей профессии всего за пару лет. Уроком будет, Чонгук думает, закуривая сигарету перед тем, как выйти из дома. Нечего пытаться свое мнение другим в глотку протолкнуть. Давай лучше тебе так же член в рот засунут, а, да поглубже? Паршивый ты психолог, если про тебя так твои клиенты думают. Чонгук смотрит на смятый лист бумаги, брошенный ему в лицо пару минут назад, и выдыхает дым, пытаясь рассмотреть адрес. Другой конец города. Чудесно. Черная кредитная карта все так же греет карман, двери в шикарный особняк всегда будут открыты — он знает, — и ему ничего не стоит взять такси. Замашки матери дебильны по природе своей, но Чонгуку плевать, он готов закрывать на все это глаза до тех пор, пока может жить так, как хочет. А он хочет — никак. Если для этого нужно пару раз в неделю посидеть в чьих-то кабинетах и поулыбаться, рассказывая о своей якобы несчастной жизни — похуй, пляшем. А плясать Чонгук умеет. Стены — ни красные, ни белые, ни серые. Они просто — никакие. У них даже цвета нет. Они — олицетворение отсутствия, закрашивают пустоту пустотой и встречают вакуумом умершей палитры. Чонгук открывает дверь и ныряет в замешательство, когда не видит за ней привычного кабинета с картинами, креслом, столом, человеком за ним. За дверью — просторный зал и большое количество стульев, составленных в круг. На стульях сидит человек десять или около того, и все они смотрят на него, когда позади Чонгука с глухим стуком закрывается дверь. — Добрый вечер, — молодая женщина, посмотревшая на него первой, слегка привстает и указывает на единственный пустой стул — рядом с собой, — присаживайтесь, пожалуйста. Чонгуку становится смешно — даже больше, чем в те дни, когда он раз за разом встречал новые лица, входя в новые кабинеты. Он был уверен, что у матери отсутствует чувство юмора, но в итоге понимает, что оно есть — извращенное, поганое и настолько черное, что ей остается только завидовать. Не вышло разговорами — плевать. Не получилось угрозами — плевать. Не вышло с психологами — плевать. Плевать — в ее стиле. Мать Чонгука очень любит пятнать все то, чем он дорожит или дорожил. А еще больше она любит заставлять его прогибаться под себя, потому что знает, что он все сделает — и пусть в своем стиле. Но сделает же. — Мы только начали, присаживайтесь, пожалуйста, — повторяет женщина — девушка скорее — и старается заглянуть Чонгуку в глаза, а он взгляд отводит и криво усмехается. Как там это в народе называют? Сборище анонимных фриков? Общество неизвестных уродов? Чонгук медленно подходит к кругу из стульев и садится на свободный, вытягивая ноги вперед и пряча руки в карманы кожаной куртки. Скептически смотрит на женщину, уже представляя, как начнет журить ее за некомпетентность, но почему-то не видит в ее руках даже записной книжки, какие бывали у любого психолога. У нее в руках лишь тонкая стопка девственно чистых листов А4 и несколько ручек. — Это лишь вторая наша встреча, но я подумала, что это может нам пригодиться, — она протягивает стопку листов и ручки сидящему сбоку от нее парнишке, — передай, пожалуйста, по кругу. Итак, — женщина кивает, когда листки начинают передавать от одного к другому; Чонгук, получивший свой последним вместе с ручкой, хмурится, — так получилось, что к нам сегодня присоединился человек, которого не было на первом занятии. Давайте поприветствуем его. Он вздрагивает, когда раздаются ленивые хлопки в ладоши. Девушка улыбается и смотрит на Чонгука — не с теплом, не с понимаем, а просто… как-то. Она просто смотрит, а ему становится не по себе. — Меня зовут Пак Джихен. Можете звать меня Джихен-щи, — обращается к нему женщина. — Все наши встречи абсолютно анонимные, но чтобы как-то различать друг друга, мы используем цвета. — Цвета? — Чонгук глядит на белоснежный лист в своих руках. — Вы идиоты что ли? Кто-то смеется в глубине круга, но смех этот затихает сразу же, потому что никто его не подхватывает. — Нет, — девушка улыбается, — хотя, может, и да, если вам нравится так думать. У нас принято поддерживать предпочтения друг друга. — О господи, — нервно смеется он. — И какие цвета свободны? — Серый, — на него смотрят с тихой улыбкой, — думаю, тебе подойдет. Чонгук с трудом одергивает себя от того, чтобы не дотронуться пальцами до прядей, что на концах окрашены в темно-пепельный, и пускай цвет успел вымыться наполовину. Он сжимает пальцы, оставляя некрасивые следы на красивой белой бумаге и слегка опускает голову, впервые за долгое время теряясь в причинно-следственных. Он знает, что мать его ненавидит. Он знает, что он — ненавидит ее. Но это — это… перебор. — Зеленая, пожалуйста, — руководительница группы будто теряет к нему весь интерес, обращаясь к девушке в центре круга, — в прошлый раз ты не успела рассказать до конца свою историю. Сможешь сейчас? Чонгук не слушает. Он таращится на лист на своих коленях и не может понять, какого черта. Он знает, что есть подобные кружки, если их так можно назвать, где люди с похожими проблемами собираются и делятся наболевшим. Здесь нет психологии, нет советов и чужих попыток затолкнуть свое мнение тебе в прямую кишку, люди просто говорят, говорят, дают волю чувствам. Люди смотрят на других людей, понимают, что они такие не одни, снова смотрят, что-то там понимают, что-то осознают. Говорят, делятся, позволяют себе куда больше, чем вне. Выплескивают лишнее — не только для других, но и для себя. И это что-то выплеснуть нужно, ибо в ином случае оно начнет расползаться раковой опухолью внутри. Чонгук знает о подобных обществах, но никогда не думал, что окажется в таком. Ему ведь не нужно. Ему не нужно так же, как те психологи, которыми его осаждала мать и которую больше хочется убить, чем любить. Чонгуку не нужно говорить о своих чувствах перед незнакомцами, ему не надо обнажать свою душу перед теми, кому плевать. Это отвратительно. Это паршиво настолько, что хочется блевать. Кто-то как-то сказал, что довериться незнакомцу проще, чем самому близкому. Без последствий. Как идеально спланированное убийство. Как труп, растворенный в хлорке в ванной, за бортики которой выливается вода. Чонгуку кажется вдруг, что он бы лучше стал тем самым трупом в хлорке. — Серый, — обращаются к нему, — хочешь сказать что-нибудь? — Не особо, — Чонгук хочет склонить голову еще ниже, хотя куда уже, — я не знаю, что. — Что угодно? — Ладно, — он старается выпрямиться и непроизвольно тянется к карману, в котором пачка сигарет, — почему вы все здесь, а? Ребят? Серьезно? Нахуя вы тут торчите? Вам это помогает? Ответом ему служит предсказуемая тишина. Джихен медленно меняет положение и кладет обе руки на колени — будто сама ждет ответа от участников группы, но вмешиваться не хочет до последнего. Чонгук, почувствовав пресловутую власть, коей не раз слепил свои же собственные глаза, вскидывает голову: — Похудеть не можешь, серьезно? — он смотрит на девчонку, что сидит через два стула от него. — Типа ты умереть хочешь из-за того, что в тебе жира больше на три килограмма, чем ты хочешь? Ты ебнутая? — Чонгук таращится на девчонку широко распахнутыми глазами, даже не замечая, как лист бумаги, лежавший на его коленях, соскальзывает на пол. Он не замечает и того, как девушка вздрагивает и отворачивается, потому что переключается на следующего: — А ты? А? Баба бросила? В девятнадцать думал, что любовь до гроба? Вены резать пошел? Ты маленький бесполезный таракан, если считаешь, что любовь в девятнадцать всю твою жизнь определяет. А ты? — Чонгук глядит на парня с ярко-синими волосами. — Любви в семье не хватило? Что, много братьев-сестер? Почувствовал себя обездоленным, а потом виноватым, что в чем-то не соответствовал? Ебать вы все дно, мне противно здесь находиться. Джихен молчит вместе со всеми собравшимися, и Чонгук уже с упоением ждет то письмо, что пришлют его матери. И оно ничем не будет отличаться от предыдущих: «Мы больше не можем с ним работать, извините». Чонгук ждет и даже скалится, готовясь подорваться со стула и отправить матери смс, в котором пошлет ее нахуй. — А у тебя что? Чонгук, не успевший встать, смотрит в сторону парня с синими волосами, на которого накинулся последним. — У тебя что? — снова спрашивают у Чонгука. — Мамка сиську не давала? — он немного теряет дар речи, потому что этого — вообще не ожидал. — Прекрати, Синий, — Джихен встает со стула, — мы здесь не за этим, — она смотрит на Чонгука, — и тебе стоит вспомнить, что мы здесь лишь для того, чтобы делиться своей болью, а не перекладывать ее на других. — Простите, — Синий мгновенно сдувается и отводит взгляд, а Чонгук думает, что вот прям щас пойдет бить морды. — Хорошо, — женщина садится обратно, — ладно, — сглатывает она. — Я раздала вам листки. Напишите на них то, что вы хотите сказать кому-то из тех, кто находится в этом зале. Напомню: без оскорблений, упреков, советов. Хорошо? Чонгук до странного удивляется, когда получает в конце «занятия» сложенный вчетверо листок. Он не прощается, не смотрит ни на кого, хоть и знает, что придется вернуться сюда спустя пару дней. Он просто покидает стены, которые ни красные, ни белые, ни серые. Выходит на улицу и останавливается возле ближайшего столба, прикуривая сигарету. Телефон в заднем кармане вибрирует; Чонгук знает, что там приглашение на очередную вечеринку, где будет бухло, бабы, может, даже наркотики. Чонгук не против. Особенно касательно последнего — ему слишком понравилось в последний раз делать дорожку своей собственной черной картой. А потом — трахать девчонку, которая накидалась даже больше, чем он, но Чонгуку, если честно, уже абсолютно плевать, кого трахать. — Даже не посмотришь? — он выдыхает дым уголком рта и глядит в сторону на парня, которого в группе назвали «Синим». За цвет волос, наверное. Какая банальность. — Ты про что? — Про письмо, — поясняют ему, — ты сам такое писал. — Не писал, — Чонгук затягивается, — ну, я плюнул туда «Ты мягкотелый мудак» и отдал первому попавшемуся. — Ясно, — Синий встает рядом и смотрит на Чонгука изучающее, — наверное, я понимаю. — Да ну? — Чонгук приподнимает брови. Он смотрит на него. Красивый. Нет, реально — пиздец красивый. Даже странно, что такие пропадают на сборище анонимных всратых неудачников, наплевавших на свою жизнь. — А ты хоть что-то понимаешь в этом? — В чем? В боли? — на Чонгука смотрят так, что ему становится неуютно. — А сам как думаешь? — Я ничего не думаю уже очень давно, — честно отвечает он и делает последнюю затяжку. Синий уходит, а Чонгук раскрывает листок, который ему перед уходом отдала Джихен. И видит там короткое и такое лаконичное: «Не снаружи, а внутри». Чонгук не понимает, что это значит. Не понимает, но все равно приходит на вторую встречу анонимных… анонимных кого? Неудачников? Дебилов? Пропащих? — Тех, от кого все отказались, — объясняет Синий, когда они стоят возле здания, а Чонгук пытается прикурить вторую сигарету. — Тебе такое подходит? — Подходит в смысле? — не понимает Чонгук. — Та девчонка с расстройством пищевого поведения, на которую ты наорал в предыдущий раз, три раза лежала в реанимации, потому что физически не могла есть, — Синий наблюдает за его движениями, — тот парень, расставшийся с девушкой, скоро угодит в психушку, потому что у него все руки — сплошные полосы шрамов. — О как, — Чонгук подносит сигарету ко рту, — дерьмо случается. — Тебе плевать? — Ага, — соглашается он и затягивается, — и вряд ли когда-нибудь перестанет. Синий делает пару шагов вперед и встает перед ним; Чонгук задерживает вдох вместе с никотином, когда у него отбирают сигарету и наклоняются вперед, едва не касаясь губами. Чонгуку не хочется поцеловать его — скорее выебать до такой степени, чтобы перестал лезть. Это возможно? — Я не вижу смысла, — говорит девчонка, которую в группе зовут Зеленой, и Чонгук отворачивается, потому что уже сам не понимает, что делает здесь. Что ему нужно. Чего он хочет. Синий смеется, когда они выходят из зала, смеется громко и заразительно, его смех подхватить хочется и себе на память оставить, но Чонгука рвет от злости, он прижимает его за горло к стене и в глаза смотрит так, будто убить пытается. Вдавливает пальцы в кожу и не осознает даже до конца, зачем делает это. Просто потому, что хочется? Или потому, что не хочется? — Так тебе такое нужно? — спрашивают у Чонгука, хрипя, и он разжимает ладонь. — А тебе? — отчасти ошарашено спрашивает он, но ответа не получает. Тот листок — самый первый — так и валяется на пороге комнаты Чонгука. «Не снаружи, а внутри». Что это значит? Первый лист исчезает за вторым, который тоже был адресован Чонгуку: «Внутри хуже, чем снаружи». Он не понимает ничего. Он снова жмет пальцами на горло Синему, который смеется почему-то, и будто сам этого хочет, сам на амбразуру кидается и умирает по десять раз за секунду, стараясь достучаться до кого-то, кому это совсем не нужно. И не перестает быть красивым ни на мгновение. — Тэхен, — шепчут Чонгуку на ухо, когда тот вдавливает его в кровать, — меня зовут Тэхен. — А ты не думаешь, что всем нам это знать не нужно? — Чонгук целует его, и ощущается этот поцелуй до неправильного правильно. Он много кого трахал, он много кого нагибал в злосчастном закутке клубного туалета. Чонгук привык жить и не оглядываться, ему нравится пить до потери сознания, курить до спертых легких, на выходных складывать белые дорожки, ему нравятся кровь, иглы, зажигалки. Ему нравится падение. И он так не хочет возвращаться наверх. Тэхен какой-то неправильный. Тэхен просит его и будто делает вид, что так правильно — то, что Чонгук почти не подготавливает, не использует толком пальцы. Чонгук знает, что это больно. И думает, что Тэхен больной. Возможно. И Чонгук к такому не привык. Он привык трахать до крика и соплей, но не так, чтобы смеялись в конце и хватали его за лицо. — Желтая, пожалуйста, — предлагает Джихен, — расскажи нам, что гложет тебя. Чонгук отворачивается, чтобы не видеть Тэхена, но его синие волосы не видеть слишком уж сложно. — Я хотела жить, — слышится слабый голос, — простите… — девушка замолкает, но продолжает спустя несколько секунд: — Я думала, что я одна в своем падении. Я падала и мне не хотелось, чтобы меня кто-то подхватил. Чонгук усмехается и ловит взгляд Тэхена. Он ловит его и потом, спустя полчаса, перед тем, как они целуются, а только что прикуренная сигарета падает на бетон, неумело прикрытый старыми коврами. Вау, Чонгук думает. Ему нравится — то, что ему подсунула мать. Его потрясает все это, но в особенности Тэхен, который загадка на максималках, но в тех же время такой знакомый. Чонгуку нравится, насколько его пальцы туго входят, ему нравится, как Тэхен мычит и просит осторожнее, чего он не делает. Чонгуку в принципе нравится Тэхен и его мольбы, его раны, его боль. Нравится, что на анонимных встречах его лаконично зовут «Синий». Вместе с Чонгуком они буквально составляют палитру того, в чем погрязли оба. Или нет? Тэхен смеется. Смеется и называет его «богатеньким Ричи», но ничего не спрашивает, когда однажды Чонгук приводит его к себе. Чонгук вспоминает бессмысленные анонимные встречи и эти дурацкие «напишите, что думаете». Он ведь написал тогда. «Спасите». Чонгук много чего думает. Он думает, что хочет ниже, еще ниже и как можно скорее. Что хочет бухать, трахать, убивать — морально и нет, — снова трахать. Чонгук так устал. Ему бы в окно. — Помнишь, на том первом занятии ты сказал, что мне любви не хватает? — Чонгуку становится жутко от того, как на него смотрит Тэхен. — Что ответишь, если я спрошу… ты бы хотел спасти кого-нибудь? Спасти. Чонгук отворачивается, морщится, едва не в эмбрион сворачивается. Спасти. А так бывает? Спасение — оно для всех одинаковое или для каждого свое? Спасти кого-то вообще реально, если даже себя не только не можешь — попросту не хочешь? Тэхен смеется вдруг — господи, почему он постоянно делает это, — хватает за руки, тянется ближе, смеется опять, и Чонгук вдруг понимает, что безумия не существует — они его придумали. Друг для друга. — Я убил всю свою семью, — шепчет Тэхен однажды, а Чонгуку уже вдруг не хочется закурить новую сигарету, ему убито и смертельно, — я дал им умереть. Они уехали на машине вперед меня и разбились. А я не поехал, потому что, блять, сидел за компьютером. Я убил их. — Ты ни в чем не виноват, — Чонгук не знает, что говорить, и как это правильно делать, но ему эти слова хочется повторять без конца. — Ты лучшее, что было в их жизни. Красные стены, белые стены, серые стены. Тебя просят одно — ты делаешь другое. На тебе один цвет — ты давишься другим. Красный, белый, серый. Как же классно просто падать в пустоту и жрать предложенное. Как же классно тонуть в собственном убеждении, что тебе потрясающе и лучше даже быть не может. Самообман — это лучший наркотик. — Знаешь, — Чонгук смотрит на Тэхена так, словно спустя секунду готов убить, — если честно, я все еще не считаю, что внутри хуже, чем снаружи. Конечно же, он знал, от кого ему приходили те письма на анонимных встречах. — Богатенький Ричи, — говорит будто невпопад Тэхен, усмехается, а потом замолкает почему-то. Чонгуку хочется закричать. Хочется уйти в другую жизнь. Но все, что он может — упасть собой в осознание и горькое послевкусие выдохнувшейся жизни. «Богатенький Ричи». Чонгук уверен, что мать скоро откажется спонсировать его карту. Что скоро скажет, что он — не ее сын. Ведь Чонгук в курсе. Всегда знал и будет знать, что она подмешала яд в бокал отцу, решив, что сможет забрать его империю. Чонгук знает. Он знает все и хочет умереть от этого знания. Он видел бокал, он видел пальцы, скользившие по столу с разбросанными на нем таблетками, он видел глаза. Он видел и глаза отца — единственного человека, которого любил и ценил в этой жизни. — Богатенький Ричи, — смеялся Тэхен, а Чонгуку хотелось убить его за это. Убить, снова, еще, сделать больно до такой степени, что станет понятно, что все неправда, но- Тэхен — ненормальный. Он лезет почему-то, хотя не просили, давали понять, что не нужно. Тэхен лезет и даже не думает сделать шаг назад, несмотря на то, что его толкают. Толкают, сдаются, дают то, что, как думают, ему нужно, но оно на самом деле не нужно совсем. Тэхен нормальный, и Чонгуку это нравилось — всегда приятно быть ненормальными с кем-то вдвоем. Особенно в тот миг, когда ты осознал и признал собственную ненормальность. Съезжать на жопе вниз по наклонной никогда не перестанет быть увлекательным занятием, никогда не перестанет дух захватывать и смех истеричный вызывать, потому что так бывает, что иначе ты не умеешь — только душой в бездну лететь. Чонгук всегда думал, что безумная любовь будет длиться вечность. Чонгук думал, что только так и бывает: грубо, на выдохе, со вскриком в конце вместо троеточия. Но сумасшедшая любовь не длится вечность. Любовь двух сумасшедших — может, но лишь до отметки «боль» на шкале безумия. Тэхен ненормальный, но в то же время куда более нормальный, чем сам Чонгук — он хотя бы имеет смелость смотреть своим демонам в глаза, а не на переносицу. Наверное, сильные люди так и делают. Наверное, так делают те, кто вовсе не сумасшедший. Чонгук думал, что безумная любовь будет длиться вечность. Но это — грязная ложь. Грязная и такая наивная. Любовь двух безумцев — может. Но если один из безумцев перестанет быть таковым? Что тогда? Чонгук в Тэхена никогда не влюблялся, и именно в этом убеждении он чувствует свое сумасшествие в полной мере. Тэхен в Чонгука не влюблялся тоже. Но он в этом и не убеждался. И потому сумасшедшим не был. Убивать себя можно разными способами, но почему же так хочется убивать себя другим человеком? — Передайте листки, — просит Джихен, наблюдая за тем, как записки передают по кругу, а затем берет в руки бумагу, что ей возвращают, — разверните, — просит она. Чонгук разворачивает сложенный вчетверо листок со своим именем поверх. «Я был мертв задолго до своей смерти». Он ничего не может поделать с собой — улыбается широко и чуточку безумно. Сворачивает записку и коротко смеется — слишком тихо, чтобы его кто-то услышал. Наверное. Наверное, так и есть. Так и есть, Тэхен, но я — я умер раньше, чем меня посчитали живым. Что же из этого: безумная любовь или любовь двух безумцев? Тэхен, сидящий точно напротив в другом конце их крошечного круга, подхватывает его улыбку. Все-таки второе. Чонгук слышит звуки выстрелов. Не может перестать улыбаться. И думает, что жил и умер правильно.