жить бедой

      Дорога домой лежала через парк, под ногами в кроссовках чавкала и расползалась мокрая земля, и где-то вдалеке, над Манхеттеном, гремели весенние грозы. Чувствовать себя чудовищем, морящим милую псинку голодом, Фрэн не нравится. Глупо объяснять собаке, что такое атеросклеротические бляшки и сахарный диабет, но девушка вроде как пытается, миролюбиво, примирительно бурчит себе под нос. Майер любит животных, всех сразу, начиная с придурковатой лысой крысы, по кличке Руфус, что притащил двоюродный брат в шестом классе, заканчивая жилистым и до зубовного скрежета высокомерным доберманом, которого держит отчим. Эвредичку любит в том числе, а любовь, как известно, требует жертв. Такса, конечно же, глупый хозяйский бубнёж не слушает, сосредоточенно пыхтит, спешно перебирает короткими лапками, подстраиваясь под человеческий шаг. Они задержались немного на участке для выгула, где Эвредику не пришлось долго уговаривать сделать свои важные собачьи дела. Почти подошли к подъезду, когда в груди у Фрэн неприятно вильнуло. Неопределенное такое ощущение, будто кто-то окликает тебя по имени в пустой квартире. Оглядев двор, девушка в рекордные сроки находит в кармане ветровки ключи, чтобы сладить с домофоном. Судя по звукам, позади, у въезда к дому, не смогли разминуться два автомобиля. Куда больше, чем ощущать себя гестапо здорового образа жизни, Фрэн не нравится скрип сминающегося гармошкой железа, застревающего в ушах; кажется, если их тотчас же прочистить ватными палочками, из них посыпятся нотные знаки размером с кулак. Девушка вздрагивает, но не оборачивается, а с трудом пропихивает упирающуюся собаку в подъезд. И та тут же заливается громким, душераздирающим лаем. Сбросив с раздражением капюшон и присев на корточки, чтобы псинку отчитать, Майер отчетливо понимает, что такса не капризничает, а напугана. Припала к земле, поджала хвост, а в милых, как рождественские пряники с пуговичками глазури, глазах, плещется безотчётный животный ужас. Озадачиваться тем, почему таксу, привыкшую жить в шумном мегаполисе, столь впечатлила рядовая авария, не стоит. Заставлять взбираться по лестнице животное в таком состоянии — если не грех, то преступление против человечности уж точно. Фрэн берет на руки десять кило мелко подрагивающего живого веса и вызывает лифт. Ждёт минуту, две — время бежит гораздо медленнее, когда держишь в руках столь необычную, объемную и неудобную для захвата ручную кладь. Приоритетная задача сейчас добраться домой, дать излишне впечатлительной любимице заесть стресс умеренной порцией диетического сухого корма, а лифт все не подходит. Застрял наверху, между восьмым и девятым этажами, и девушка самонадеянно решает отправиться пешком. Третий этаж — не такая уж и запредельная высота. Именно такая, отчаянно простуженная, изрядно запыхавшаяся, с плохо замазанным тональным кремом синяком на пол-лица и отстающей полоской пластыря, она едва не затоптала уснувшего бродягу, что растянулся на лестничной площадке. Не увидела его сразу потому, что одна такса-гурман своими телесами загораживает обзор. Быстро поняла, что натолкнулась на препятствие по новой порции отборного лая. Эвредичка не просто злится, она неистовствует: рвётся с рук, страшно щелкая челюстями, рычит, натурально брызжа слюной. Очень не походит на ту кроткую псинку, самым страшным прегрешением которой было обгрызть хозяйке обувь до состояния отдельных, тщательно изжёванных лоскутков кожи. Извивающую питомицу Фрэн ставит на пол, а не роняет, просто чудом. Такса тут же выкручивается, чтобы незамедлительно броситься в атаку на незнакомца. Намерение разорвать неприятеля на куски читается на маленькой, аккуратной мордочке заглавными буквами, и тут Фрэнсис, проявив не свойственные ей чудеса изворотливости, умудряется удержать доморощенного бойцовского пса за поводок. Видимо, к этому моменту её и готовили походы в спортзал на протяжении последних восьми лет.       — Извините, — выдыхает она, без особой надежды докричаться до мужчины через лай и скрежет когтей о плитку.       — Там на улице столкнулись две машины, и она испугалась, — слабое оправдание, но сказать-то больше нечего. Фрэнсис удается разглядеть жертву таксиного беспредела поближе: не слишком чистый парень, с настолько бледным лицом, что в гроб порой кладут румянее. Одет странно, может, и не в обноски, но в нечто безмерно далекое от современной моды; в руках, очевидно, зажигалка блеснула огоньком — и тут же погасла. Впрочем, пятно, расползающееся по вороту того, что мысленно крестила камзолом, Майер заметить успела. Может, это кетчуп или ягодный сок, краска, но девушка, как медик, с ходу решает — пятно крови, и мало что в этой жизни её сейчас может переубедить. Что ж, вот он, момент, когда Фрэн должна сказать себе «это не моя проблема»! Ноги странно одетый фрукт подтянул к себе ближе, тем самым освободив проход, о помощи не попросил — только молчал и мрачно зыкал исподлобья своими тёмными злыми глазами. От зашкаливающего уровня «дружелюбия» во взгляде пробирает насквозь, хотя в этом, возможно, виновата поднявшаяся у неё при простуде температура. На ум почему-то приходят не красивые метафоры про грозно горящие во мраке очи, а сомнительные ассоциации с глазками-бусинками, принадлежащими Эвредичке, что десятью минутами ранее стояла у лифта и тряслась, как осиновый лист.        — Тебе нужна помощь? — привязав к перилам подуставшую, но упорно продолжающую рычать и скалить клыки таксу, Майер достает из кармана мобильник.       — Может, вызвать скорую? Или позвонить кому-нибудь, кто бы мог тебя забрать? Говорит Фрэн тихо, почти ласково, но ближе не подходит. Решает быть последовательной и довести аналогию до конца: если Эвредичка, впав в боевой раж, едва не вцепилась неприятелю в лицо, значит, и этот таинственный, истекающий кровью незнакомец, тоже может!