Порванные нити

Судьба неизбежнее, чем случайность. Судьба заключена в характере Акутагава Рюноскэ

Небо было, словно натянутая на просушку простыня: мятое, в тёмно-серых разводах, и с него весь день что-то капало. Капало на припаркованную в неположенном месте машину, капало на стекла очков проходящего мимо мужчины, капало на любимые кеды — куда угодно, только не туда, где всем абсолютно наплевать, что капает. Пальцы, привычно соскользнув по мешковине, юркнули в карманы, проворно перебирая содержимое. Таблетки — конфетки. Мелочь — зажигалка. Последняя пластинка жвачки. Наушники снова запутались в ключах — что же, видимо, эту любовь ей уже никогда не победить. Какая-то записка. Табак из сломавшейся ещё четверть жизни назад сигареты. Записка. Записка. Это не записка. Это… Фотография. Размытая, полароидная, так и не проявившаяся до конца фотография, на которой всё равно видно, как она улыбается — да-да, Саша умеет улыбаться, просто заставить её улыбнуться очень долгое время мог только один человек. За что ей это? Сигарета в дрожащих руках почти разламывается пополам — прямо, как и сама девушка временами — часть табака высыпается с кончика — она презирает себя за это проявление слабости — возьми себя в руки, тряпка. Зажигалка кашляет, препирается, но отдает немного себя сигарете — достаточно, чтобы закурить. Дым царапает носоглотку, выжигает кислород в легких, сбивает дыхание. Зачем ты приехала? — слышится со всех сторон. Зачем ты приехала? — кричит всё внутри. — Я не знаю, — честно отвечает Саша, заходясь сухим кашлем. Ничего, она ещё привыкнет. Однажды она научится. Или бросит. Что же случится раньше? Делайте ваши ставки, господа. — Наверное, — она перекатывает ответ на языке, мешая его горечь с горечью сигарет, пытаясь перебить одно другим, не понимая, от чего конкретно так тянет и болит в груди. — Соскучилась, — тихо шепчет она на выдохе. Ворона сорвалась с ветки и полетела, громко закаркав, словно бы засмеялась — да кого ты пытаешься обмануть? Девушка потрясла головой, раскидав по плечам каштановые пряди, которые тут же радостно подхватил ветер, всегда мечтавший стать парикмахером. Саша чертыхнулась так смачно, что даже её дед бы смутился, но ветер это даже не тронуло — он и не такое слышал из уст этой девушки. Она сморгнула непрошенные слёзы. Что-то сегодня она расклеилась. Не надо было приезжать. Ей никогда и ни за что нельзя следовать за своими спонтанными желаниями, но, с другой стороны, если она может это сделать, то почему нет? Почему, черт побери, если у неё есть время ехать сюда почти три часа, а потом столько же обратно, даже если она будет в городе каких-то жалких полдня — а больше ей и не надо (едва выйдя с электрички, она захотела обратно) — почему она не может приехать? Да хоть тех же родителей навестить. Ей нужен повод? Да захотелось! Вот вам и повод, засуньте свои причины и скрытые смыслы себе в задницу, господа хорошие. Разреветься хотелось всё сильнее. Может быть, это дым глаза режет? Или тот же паскудный ветер? А может просто прошлое в глаз попало, а? Она сжала фотографию в руке, смяв её ещё сильнее. На ней всё равно не видно, кому ты улыбаешься, дура. Фотограф не отображается на фотографии, давно пора бы запомнить. — Интересно, а она ещё хранит, — последняя затяжка убивает сигарету. «Что хранит?» — последнее, о чём та думает. — Что-нибудь, — перед глазами девушки проносится множество вещей, которыми они обменялись: маленькие и не очень подарки, записки, рисунки, те же фотографии. Сама же Саша хранила только некоторые, самые дорогие сердцу вещицы, хотя знала, что если покопаться в вещах в родительском доме, то обязательно найдется коробка, в которой будет всё остальное — осколки дружбы, обрывки памяти. Она знала, но проверять не хотела. И вообще, хоть она и сказала, что приехала повидаться с родителями, в отчий дом она совершенно не спешила. Итак знала, что её там ждет — а почему ты так редко звонишь? Почему не приезжаешь? А какая ты худая, ты ешь вообще? А что с волосами сделала? А что это у тебя в ушах? — почему они не могут просто порадоваться тому, что она жива-здорова и всё у неё хорошо? Почему им обязательно надо к чему-нибудь прикопаться? Да, бросила она учебу, да, работает на двух работах, да, да, да, да. Всё да. Только отстаньте. Она, словно этот лист на суку, еле держится, чтобы не бросить всё к чертям. Вдалеке от дома было легче. Уже поздно бежать. Выкурить ещё одну что ли? Она поворачивает за угол, и на мгновение перед глазами появляется угловатая фигура, стоящая вполоборота — так, чтобы видеть, когда кто-нибудь появится из-за угла, но при этом не выглядеть ждущим. Саша смаргивает слёзы, она не заплачет. Там никого нет. Уже давно здесь её никто не ждёт. «А если…», — думает она. Всего на секунду в её голове проносится мысль, что они могут встретиться, случайно столкнуться, именно сегодня, когда она спонтанно приехала, когда черт её дернул это сделать, когда ничего не предвещает беды, они могут встретиться, и тогда — всё было не случайно, случайности не существует, тогда, тогда, тогда… — Что тогда, ну что? — не выдерживает девушка собственной наивности. — Тогда вы возьметесь за руки, простите друг другу всё дерьмо и убежите в закат? Ничего больше не будет, прекрати, а, если вы и встретитесь, то вряд ли даже поздороваетесь друг с другом. Всё в прошлом. Прошлом, которое следует за девушкой тенью по улицам города, выглядывает из-за каждого угла, и нет-нет, да улыбнется лукаво, знающе, что ей никуда от него не деться, не сбежать, что оно всё равно её догонит и поймает в свои сети, даже если она этого не хочет. Поздно убегать, она сама себя на это обрекла. И где-то в глубине души она знала, что именно за этим и ехала, что только с этой целью и села утром в электричку, что только это и привлекает её в родном городе — оживающие воспоминания, открывающие старые, почти зарубцевавшиеся раны, выбивающие не только воздух из легких и землю из-под ног, но и её саму из такого привычного спокойствия и размеренности той жизни, которую она выбрала (создала сама из ничего), только так она понимала, что ещё жива, только так она могла убедиться, что ещё чувствует что-то, не только к этому человеку, но и к себе самой, да и к жизни в целом. Она приезжала, чтобы убедиться, что сделала правильный выбор. Даже если ей и хотелось, оказавшись в прошлом, его не совершать. Улицы города были пустыми — то ли потому, что была суббота, то ли потому, что было слишком рано, то ли, всё-таки, из-за того, что город был почти мертвым, настолько мало людей в нём оставалось. Город пустел буквально у неё на глазах, и она, всегда знавшая, что уедет оттуда, искренне поражалась людям, которые добровольно выбирали остаться или же возвращались из больших городов или даже других стран. За этими возвращениями всегда стояли какие-то истории (с претензией на мораль или жалость) — то учеба не задалась, то несчастная любовь, то неожиданная беременность, то просто реальность не такая, как себе её рисовал провинциальный мечтатель. Все эти отговорки для Саши были смешны, ведь не найти решение проблемы с возможностями двадцать первого века — показатель человеческой глупости и лени. Ну да, вернуться в бесперспективный город детства и сидеть на шее у родителей же так легко — не надо больше самому думать и принимать решение, можно быть инфантильным дитем до сорока лет. Во что превращается их поколение в таких забытых провидением местах? Её тошнило от этого города и этих людей. Тошнило от воспоминаний о детстве, когда казалось, что всё так красиво и замечательно, что жизнь легка и прекрасна. «Раньше было лучше» — не о том, как изменился мир и всё якобы пошло на спад, а о том, как мы сами выросли и познакомились с реальностью взрослой жизни. Раньше было лучше, потому что раньше мы были детьми и не знали многого, а многое другое нас не беспокоило и не касалось. Раньше было лучше, потому что не надо было думать о деньгах и том, как прожить до следующей зарплаты, а для счастья хватало мультика и пары конфет или прогулки с папой в парк. Ей так захотелось пойти в парк, покачаться на качелях, но парк её детства давно перестроили, изменили до неузнаваемости, что делала жизнь со всеми, и с ней в том числе — смотришь на детские фото и не веришь, что эта маленькая девочка в костюме снежинки — она. Мимо промчался трамвай — единственное, что ни разу не поменяло своего облика за её жизнь и даже сейчас оставалось таким же, каким было в воспоминаниях. — Трамвай, а, трамвай, увези меня в детство, помоги начать всё сначала, — полушепотом проговорила девушка, провожая задние огни взглядом. Она только-только дошла до моста, и ближайшая остановка была примерно в десяти минутах, но ехать на трамвае она не хотела. Подул ветер. Он был сильнее и холоднее, чем до этого, казалось, он говорил ей: — Уходи! Убирайся отсюда, тебе здесь не место! — или же это просто разыгралось воображение? Возможно, — вдруг подумала Саша, — она никогда не понимала этих людей, что возвращались сюда, потому что сама она чувствовала себя здесь абсолютно чужой, более того, ей всегда казалось, что этот город не настоящий — искусственный, нарисованный или вылепленный из пластилина, не как тот, кукольный городок из фильма Тима Бертона, а как какое-то карикатурное изображение или воплотившийся в реальности один из городков из рассказов Лавкрафта — здесь вполне могло обитать какое-то древнее и неведомое, не зримое, но вполне ощутимое для большинства зло. Жаль, конечно, что ужаса произведения Лавкрафта ей никогда не внушали, он очень хорошо нагнетал обстановку, но она не верила ему, к тому же, ей всегда казалось, что он перегибал палку и слишком затягивал с развязкой, что полностью убивало весь эффект. Эх, какие-нибудь книжные эксперты однажды закидают её тапками, это точно. Возможно, всю её жизнь именно это ощущение фальши не только в самом городе, но и в его жителях, заставляло девушку чувствовать себя так, словно она деталька пазла, насильно загнанная не на своё место. Когда она уехала, то впервые вздохнула полной грудью и это давящее чувство пропало — она ещё не почувствовала себя на своём месте, но уже породнилась с чувством свободы и власти над своей жизнью, которые подарили ей переезд. Она прошла мост и быстро, на красный, перешла через дорогу — добро пожаловать в центр города. Иногда центр был очень красивым: зимними вечерами с рождественско-новогодними украшениями (из-за чего всё казалось сказочным); летом во время заката, когда всё было в красно-оранжевых или розово-фиолетовых оттенках, когда всё становилось нечетким, размытым по краям, как в каком-то фильме, когда фокус камеры смещался, и на мгновение создавалось ощущение, что и ты сам — персонаж какого-то фильма, обязательно с хэппи эндом, и что ты навечно заточен в полутора часах киноленты; жаркими днями начала сентября, когда деревья уже начали золотиться, а солнце печет, словно бы в июле, так, что воздух вибрирует и дрожит, а ты сбегаешь с последнего урока и гуляешь-гуляешь-гуляешь, пока от усталости не загудят ноги, а от голода не закружится голова, и не останется десять минут до закрытия любимого кафе, где самые низкие цены и самый вкусный холодный кофе, а хозяева уже стали твоими друзьями и всегда готовы угостить тебя печеньем; или после дождя, когда в воздухе пахнет сыростью, мокрым асфальтом и совсем чуть-чуть мечтами, когда мокрая брусчатка меняет свой цвет на более приятный, а всё из всех звуков остаётся только кап-кап с крыш и звук колёс, проезжающих по лужам. Таким иногда бывал центр города и да сам город порой мог быть красивым, но сейчас он был грязно-коричневым под пологом серого неба — как и большую часть года. Вот и кафе — единственное в городе, где делают сладко-острый вьетнамский кофе и очень вкусный, почти настоящий брауни. Она замирает перед закрытыми дверьми, словно бы изучая время работы, на самом же деле пытаясь рассмотреть в темноте дальний угол, где она впервые попробовала тот кофе, почувствовала себя частью команды и поняла, что это непонятное чувство, привкус которого она уже долгое время ощущала на языке, и которое отравляло ей жизнь — было чужой ревностью, обволакивающим чувством собственности, очередной попыткой лишить её свободы. Но самое ужасное было то, что хоть всё её естество и противилось этому, сама она была готова в очередной раз засунуть своё самоуважение себе в задницу и с благодарностью принять это ненормальное проявление привязанности и даже, возможно, пойти на встречу. Она покачала головой и вытащила сигарету. Была готова, но всё равно не сделала этого. Почему? Потому же, почему именно она была тем, кто порвал первые ниточки красной нити судьбы, связывающей их. Именно Саша сделала первые шаги назад, пытаясь порвать цепи, которыми её заковали, добровольно снимая те, которыми заковала она. Именно она поняла, что больше так продолжаться не может, и приняла решение всё прекратить. Жаль только на это ушло больше двух лет и причинило много боли не только им двоим, но и ещё некоторым людям извне. Она пошла дальше, продолжая крутить сигарету в руках и прекрасно осознавая, что ей нужно купить новую зажигалку. Только вот желания заходить в какой-нибудь магазин, где была велика вероятность столкнуться с кем-то из своих или маминых знакомых, у неё не было. Фальшивые улыбки, неизменный обмен любезностями — как ты выросла, как похорошела, я помню тебя вот такой — это так давно осточертело, может быть, именно поэтому она перебралась куда-то так далеко от дома, ведь была же возможность поселиться и в получасе, и в часе езды — приезжай хоть каждый день. В горле запершило, словно бы от жажды или подступивших вновь слёз, девушка сглотнула слюну — хотелось курить. Мерзкий голос откуда-то изнутри зашептал, что она могла переехать ещё дальше, что почти три часа — это мелочи, когда по-настоящему хочется приехать, да, Сашенька, именно поэтому ты сейчас здесь, если бы хотела всё закончить, порвать все связи, уехала бы так далеко, что при одной мысли о поездке, о трясучке и пересадках, о деньгах, которые на это уйдут и том, что придется остаться на несколько дней, всякое желание приехать бы умирало, но ты — слабачка, девочка, ты так и не смогла это сделать. — А, к черту, — бормочет девушка, заворачивая в ближайший магазин. — Здравствуйте, мне, пожалуйста, механическую зажигалку, только не розовую, — ей молча протянули зелёную зажигалку, и девушка, не глядя на продавщицу, расплатилась и направилась к выходу, уже предвкушая боль и удовольствие от очередной сигареты. — Закурила всё-таки? — столь знакомый голос заставляет её замереть — ты не вздрогнешь, мразь — и, медленно выдохнув, обернуться. — Ага, — мягко улыбается Саша, и это самая фальшивая настоящая её улыбка за последнее время. — А ты ещё не бросила? — Не-а, — Камилла сдула отросшую прядь с лица — некогда по-мальчишески короткие волосы, теперь спокойно убирались за уши. — Не против, если я с тобой покурю? — Конечно, — Саша, чтобы скрыть неловкость, засунула руки в карманы и начала перекатываться с пяток на носки, словно бы от нетерпения. — Кать, — сказала девушка проходившей мимо женщине, доставая откуда-то из-под кассы ветровку, — Я на перекур, не больше десяти минут, подменишь? — Ладно, — женщина кивнула, кинув на Сашу недовольный взгляд — ходят тут всякие, её работников отвлекают. — Ты не смотри, что она такая злая, — сказала Камилла, прикрывая за собой дверь в магазин. — Она, как мама, переживает о всех и каждом. Ей просто не нравится, что я курю, — Саша усмехнулась, пытаясь выдавить что-то из своей старой зажигалки. Молча стоять, слушая некогда самый родной голос на свете — столько привычно и (не)правильно. — Да брось ты уже эту рухлядь, — посоветовала девушка и закурила — толстые, длинные и как всегда дешевые сигареты — какой-нибудь честерфилд или что-нибудь в этом роде, Саша даже не сомневалась. Тонкие, сухие губы обхватили фильтр — она пыталась заставить себя не смотреть на эти губы, не думать о том, как однажды они соприкоснулись с её губами, как ей осторожно, почти любовно передали дым — изо рта в рот, как искусственное дыхание — как она задохнулась то ли этим дымом, то ли самым фактом случившегося. У неё закололо губы. Дым дешёвого курева резал глаза. Она прикурила. Запрокинула голову, глядя на небо, пытаясь найти хоть одно свободное от туч место — маленькое голубое окошко, зазор, дырку в необъятном полотне — не замечая, как медленно и почти картинно выпустила изо рта дым. — Ну вот, растяпа, всё растеряла, — засмеялась Камилла, вырывая Сашу из размышлений. — И что ты там всё ищешь и ищешь? — спросила она, кидая задумчивый взгляд наверх. — Себя, — чуть не ответила девушка, но прикусила язык и просто пожала плечами. — Просто нравится, потому и смотрю, — Камилла кивнула. Саше показалось, что сейчас девушка что-то скажет, что-то по-настоящему важное, что-то, что, возможно, ей всегда хотелось и давно уже стоило сказать. Но, как это обычно бывает в реальности, особенно с такими людьми, как Камилла — ничего не произошло. Слова не были произнесены, момент был не просто потерян, он был хладнокровно убит очередной затяжкой. Саша устало выдохнула. Она столько времени гадала, что же на самом деле Камилла чувствует — не только к ней, но и вообще — что в итоге, это перестало иметь значение, ведь самой девушке было наплевать на чувства Саши, на то, как потерянно и одиноко она себя ощущает, на то, насколько она нуждается в отклике, какой-то банальной отдаче. Когда только отдаешь и ничего не получаешь в замен, в конце концов, внутри что-то рвется, ломается и умирает, а вместе с этим и ты сам немного умираешь. Сколько раз можно так умереть, но остаться в живых? Сколько раз Саша должна была умереть, чтобы Камилла наконец-то поняла, что она тоже живая, что у неё тоже есть чувства, что ей тоже больно? В конечном итоге, Саше нужно было так мало — правду, только правду, хотя бы один раз, но, когда ты так много врешь, когда ты практически живешь в своей лжи, сказать правду — нечто нереальное. Временами, девушка думала о том, что Камилла верила в свою ложь, что ей легче было жить в каком-то своём выдуманном мирке, даже если реальность регулярно напоминала о себе. — Знаешь, — Саша сделала очередную затяжку, глядя на то, как девушка прикуривает вторую подряд сигарету. — Я скучаю по нашей дружбе, — Камилла удивленно подняла на неё глаза. — Не по тем моментам, когда ты откровенно ревновала и пыталась запретить мне общение с другими, и точно не по тем, когда ты говорила, что использовала меня или другие причиняющие боль вещи. Я скучаю по нашим прогулкам, на которые мне всегда было сложно вырваться, я скучаю по редким посиделкам у тебя дома, и ещё реже — у меня, я скучаю по нашим общим шуткам, ведь, даже если я объясню их другим — они не поймут до конца, это уже не то. Я скучаю по нашим ночным перепискам и долгим разговорам по телефону. Скучаю по сумасшедшим мечтам и идеям. Скучаю по книгам, которыми мы обменивались. По музыке, что слушали. Скучаю по твоей странной заботе и своему немного навязчивому беспокойству. Я правда скучаю и очень часто возвращаюсь мысленно в те моменты, когда всё было хорошо. А помнишь экскурсию? Помнишь, как ты взяла меня за руку, потому что мне было плохо? Я знаю, что это не вернуть. Знаю, что мы бы даже не смогли начать всё сначала. У нас бы просто не получилось, ведь это мы — мы не забываем плохое, мы обе так любим о нём напоминать. Мы обе не хотим переступать через себя и жертвовать своими границами. Обе не хотим меняться. Обе слишком независимые. Я понимаю, что всё это прошло и теперь навсегда останется, как в памяти, так и в сердце, а ты? Ты никогда не говорила, что на самом деле чувствуешь, никогда не позволяла мне приблизиться к тебе по-настоящему. Это было… обиднее всего, — сигарета истлела в её руках и пеплом осыпалась на асфальт. Саша с грустью подумала, что всё сказанное улетучиться, также, как истлела сигарета — бессмысленно и быстро. Такова, наверное, суть человеческой жизни… — Я тоже скучаю, — Камилла затушила недокуренную сигарету. — Скучаю и завидую тому, что ты движешься дальше, что ты смогла оставить меня позади и теперь живешь своей новой жизнью, явно более счастливой чем та жизнь, в которой была я. Я… — она растерянно посмотрела на свои руки. — Я никогда тебя не забуду, Саша. И никогда не смогу смириться с тем, что без меня твоя жизнь стала лучше. Я всегда буду оглядываться назад и думать о том, что должна была удержать тебя, не отпускать, но я просто… Да, я первая оттолкнула тебя, в надежде, что ты привяжешься ещё сильнее, что ты сделаешь всё, чтобы не потерять меня, а вышло…наоборот, ты вдруг вцепилась в этот шанс всё закончить, что я даже не успела понять, что ты делаешь. Мне казалось, вот-вот перебесится и прибежит обратно, а ты не прибежала. А потом сколько бы я не пыталась, так или иначе получала отворот-поворот. У меня опустились руки. Ты выбрала… — Себя, — сказала девушка. — Я выбрала себя, потому что ты всегда выбирала себя, и все вокруг выбирали себя. Я тоже заслуживаю счастья, больше никто не будет мной пользоваться и вытирать об меня ноги, — не сказала — отрезала, скинула удавку красной нити, что ещё пыталась свести их вместе, вернуть всё на круги своя, ведь предопределено́, предначертанно им обем: всю жизнь бороться друг с другом, желая подмять, подчинить, победить, но Саша не хотела побеждать или быть побежденной. Она хотела жить, дыша полной грудью, любить и быть любимой, отдавать и принимать, а не бороться в первую очередь с собой до конца жизни. — Мне пора, — девушка, не глядя на Сашу, направилась в магазин. — Камилла, — уже взявшись за дверную ручку, девушка обернулась, Саша улыбнулась. — Спасибо. Спасибо за всё. Холодный ветер трепал волосы, неслабо бил по лицу, но девушка всё равно улыбалась. Редкие прохожие странно на неё косились и тут же отводили глаза, стоило ей взглянуть на них. Телефон завибрировал в кармане. Она остановилась на мосту и ответила. — Да? — Ты скоро будешь дома? Я купил твои любимые конфеты, и у нас осталось ещё немного того вкусного чая, что мне подарили… Ты на улице? Всё в порядке? — Да-да, я буду часа через три. Как-то так вышло, что я спонтанно утром сорвалась к родителям… — А, хорошо. Напиши, как будешь знать, во сколько приезжаешь, я тебя встречу. — Окей. — Саш… — Да? — Я люблю тебя и очень скучаю, — она улыбнулась, они виделись каждый день, но всё равно этого часто было мало. — Я тоже. Солнце, окрашивая не только небо, но и воду в фиолетово-красные оттенки, медленно тонуло за горизонтом, отчего ненадолго очистилось небо — оно хотело, чтобы все могли видеть конец очередного дня. После всё, конечно, снова затянут тучи, а пока девушка будет ехать в электричке, начнется дождь: крупные капли будут разбиваться о стекло, пока всё не станет размытым, как почти забытый сон. А Саша впервые подумает о том, что повторила бы свой выбор, и повторяла бы его снова и снова, потому что теперь это было единственно возможное для неё решение.