Угасающие

— Мне жаль, — бесцветным голосом Микаса пыталась выказать ему свое не безразличие. Пусть они оба знали что теперь в этом нет смысла, сказанные слова, которые должны были разозлить, внутри лишь всколыхнули пустоту. В её голосе едва ли можно отыскать хоть толику эмоций, но Леви, привыкший смотреть и слушать внимательно, слишком уж живо их ощущает. Всё в ней волнуется, дрожит и колеблется. Взгляд, обманчиво спокойный, дрожит. Он видит отсвет бликующей лампы в её глазах, который и выдает. Ответственность и правильная оценка за свои действия не всегда приходит вовремя, часто случается так, что после, приходится долго сожалеть о собственном выборе. Меньше всего ему хотелось бы, чтобы они сожалели о случившемся. В конце концов, это был и его выбор тоже. Нет, не так, это был полностью его осознанный выбор. — Не желаю слышать, — коротко отрезал он и Микаса, стало быть, все верно поняла. Отвела взгляд в сторону и нахмурилась. — Я не сожалею о том, что это Армин, но я сожалею о вашей утрате, — Леви бросил на неё очередной задумчивый взгляд. Отношения между ними давно перевалили за черту должностной субординации. И если чаще всего, внешне это была холодная вежливость, то внутри все было иначе. Во что это обличить и как описать, он не знал. Знал лишь то, что оба на перепутье. Куда и в каком направлении двинется их невидимая даже им самим связь, покажут лишь время и обстоятельства. — Мечта, — голос у нее тихий, говорит она все так же пусто и безэмоционально. — Теперь, когда Командира не стало, вы обязаны жить. Обязаны для того, чтобы исполнить его мечту. Попытка придать его бесцельному существованию смысл, показалась ему унизительной. Будто бы он сам до этого не мог додуматься. — Заткнись, — в привычной манере бросил он, отпивая остывший чай. Будто бы он не знал, что если хочешь выжить, мало хотеть просто жить. — В любом случае, — продолжил Леви, глядя на нее нахмурившись. — Я сделал свой выбор и сказал почему. Он отвел взгляд и развернулся к ней спиной, выказывая свое нежелание продолжать этот разговор. Микаса постояла пару минут, прежде чем отдать честь, и тихо вышла, прикрыв за собой дверь. Внутри вновь стало тихо. Мечта. Не много ли смысла вложено в это скверное слово? Уж ему-то оно ненавистно. По большей части, он лишь пытался выжить. Это потом, после, когда он встретил Эрвина, Ханджи и Майка, своих ребят, лишь после, это отвратное слово стало иметь хоть сколько-нибудь значения. Повидав и побывав в живой мясорубке, пришлось признать щегольскую философию о том, что без мечты нет и цели. А если нет цели, то нет ничего. Свои цели он заимствовал и подпитывал Эрвином, именно он наделял его жизнь маломальским смыслом. Но теперь, и секреты раскрыты, и Эрвина нет. А внутри выжженная пустошь напополам с засухой.

***

Иногда ему снится тот звездный вечер, когда он стал безмолвным свидетелем разговоров той троицы. Солёное необъятное озеро смешивается со сгустками чужой крови и плоти, иногда в этом сне он видит полумертвого Эрвина, вскидывающего холодеющую руку в своем бессознательном шёпоте, прежде чем Леви успевает вколоть сыворотку. Сны у него, чаще всего, слияние отрывков из прошлого и чего-то пространного, доселе им невиданного. Они вводят в транс, потому что давят своей обширностью и отсутствием чувства реальности. — Какая у тебя мечта? — спросит он однажды Микасу внезапно. Она застынет посреди широкого коридора в королевском замке, бросит на него непонимающий взгляд и растерянно ответит: — У меня нет мечты. — Верно, — грустно ухмыльнется ей Леви. — Чужие мечты и идеалы держат нас гораздо крепче, чем мы можем себе представить. Неужели не думала о том, что сделаешь, когда мы перейдем через море? Микаса лишь многозначительно промолчит, и ему вдруг станет ясно, что так далеко она не заглядывала, ровно как и он.

***

Стоя у тела с обрубленными конечностями, он будто бы со стороны наблюдает за тем, как зелёные глаза поблёскивают в последний раз и затем меркнут. Завывающий осенний ветер шелестит за спиной, играя с лацканами потрёпанного короткого плаща. Он единственный, кто все еще носит его. Сначала с непривычки к новому снаряжению, а затем просто по привычке. Неосознанная связь с прошлым. В застывший силуэт Микасы он старается не смотреть. Не то потому, что слишком больно, а быть может самую малость, страшно. Жизнь расставляет все по своим местам. И их прошлый разговор, о выборах и сожалениях, все ещё эхом отдаётся в груди. Он лишь надеется, что она окажется достаточно благоразумной и вспомнит этот самый разговор. Хотя, уповать на её благоразумие то ещё занятие. Упрямое отродье. — Отступаем, — бросает сквозь поглощающий шум он своему отряду. Гул нового привода слышен даже отсюда, и лишь она остаётся неподвижной. Какое-то время он всматривается в неё, замирает в нерешительности и все-таки произносит: — Микаса, — чужие крики и возня затихают, оставаясь белым фоном. Будто бы глухая пантомима из тех книг, что Эрвин привозил им всякий раз, когда возвращался из Митры. Прекрасная дева, опустошенная и разбитая осознанием произошедшего. Она стоит в неподвижности, до последнего не веря в случившееся. Всё на фоне её горя блекнет и тускнеет, и как бы не силился пробиться даже самый слабый огонёк, непроглядная чернота и отчаяние поглощают всякую силу. — Теперь мы в расчёте, да? — её голосом можно полосовать даже самую прочную сталь. Холодный и режущий, он задевает самое нутро. Микаса сдёргивает с его плеч злосчастный плащ и бережно окутывает останки холодного тела в него, поднявшись, на секунду всматривается в потемневшее небо и проходит мимо, обдувая его лицо холодным воздухом. — Пойдёмте, капитан, — бросает она и её гордый стан растворяется в всполохах войны. Если бы он знал заранее, что минутами позже они будут безмолвно оплакивать ещё одно тело, быть может он бы сделался чуть более мягким к ней. Но по итогу, черты лица его лишь ожесточаются, делаются суровее. Серо-голубые глаза, в которых так никогда и не было блеска присущего всем довоенным щеголям, лишь бросят беглый взгляд на округу и скроются в нутре дирижабля, не замечая мелкое отродье метившее на воина Бронированного. Смерть обезумевшего Эрена остаётся на его сердце очередным пятном.

***

Он совсем не удивляется, когда замечает сгорбленный девичий силуэт по ту сторону холодного надгробия. Она сложилась пополам, прижав торчащие из-под плаща острые коленки к груди. Осенний ветер, треплющий короткий волос, окунает его в водоворот воспоминаний, где год назад они потеряли двоих: Эрена и Сашу. — Микаса, — приглушённый голос, деланно безразличный и холодный, с присущей ему отстранённостью. Привычки так просто не искоренить. Она поднимает голову, бросая задумчивый взгляд на него. Ни удивления, ни радости, ни разочарования. Какое-то время рассматривает его осунувшееся лицо, и ему стоит неимоверных усилий чтобы не отвернуться и не скрыть изъян на нём от пытливого взгляда. Плевать кто и что говорит, плевать какое он впечатление производит на окружающих, ему не привыкать. В чужих глазах всегда плескалось и отчаяние, и страх с отвращением. Но именно сейчас, перед ней, этот дьявольский инстинкт любезно напоминающий ему о том, какова человеческая натура — мелочная и меркантильная — желает, чтобы он скрыл скроенный очкастой наспех и кое-как, шрам. Усилием воли он не отводит взгляд и смотрит в упор, подмечая как исхудала она сама за то время, что они не виделись. — Вы вернулись, капитан, — голос её ничуть не изменился, такой же отстранённый и холодный. Шаги её, тихие и вкрадчивые, уповают на то, что своё звание сильнейшего воина человечества, он потерял. Она останавливается совсем рядом, впритык. Всматривается и невесомо целует, губами едва касаясь губ. Кажется, это благодарность за то, что вернулся живым. По крайней мере, так он это понимает. — Идемте, вам нельзя стоять на холодном ветру. Вы ещё не оправились. Она уходит первой, под его пытливым взглядом не содрогаясь. Опавшая листва противно хлюпает под её сапогами и он рефлекторно ёжится, инстинктивно брезгая слякотью под ногами. Напоследок проводит пальцами по увековеченным на холодном камне именам: Эрвин Смит Эрен Йегер Саша Браус и растворяется следом за ней.