Лимб

      Гермиона любила свою квартиру, где на пару с Живоглотом можно было тихо и мирно жить в центре суеты маггловского мира. Она не отдавала себе отчета, почему выбрала маггловский район, хотя могла бы позволить себе небольшую квартирку недалеко от Косого переулка. Но она любила это место, оно было Домом. Каждая деталь была на своем месте и в квартире, и в её сердце.       Гермиона подошла к каминной полке, на которой стояли три рамки с фотографиями. На первой она была зажата между Гарри и Роном, которые со смехом пытались стиснуть её в объятиях. Она хорошо помнила этот день на шестом курсе: мальчики обсуждали стратегию в квиддиче, а Гермиона делала вид, что внимательно их слушает. Быстро заметив её отвлеченность, они попытались объяснить ей стратегию, изображая из себя бланджеры, квофл и снитч. Рон смешно махал руками в воздухе, кружась вокруг нее, а она хохотала так, что, цепляясь за Гарри, сбила его с ног, поскольку он тоже не мог сдержать смех. На фото же оба парня изображали себя загонщиками, передав ей почетную роль квоффла. Фотография двигалась, демонстрируя постоянный смех ребят, а в конце где все трое падали с хохотом на землю.       Это был один из немногих счастливых беззаботных дней, когда всего на вечер они забыли о грядущей войне.       О том, что скоро они точно кого-то потеряют.       При мысли о потерях взгляд Гермионы скользнул по второй рамке, где она сидела в окружении папы и мамы, задувая свечи на торте. Папа был одет в любимый синий джемпер и смотрел в камеру таким счастливым взглядом, словно в его жизни сбылись абсолютно все мечты. Лицо мамы выражало абсолютную гармонию. Она улыбалась, глядя на дочь, и придерживала её левую руку подальше от свечей.       Пытаясь держать её подальше от опасностей.       Фотография не двигалась.       Ни малейшего движения. Прямо как жизнь Гермионы.       Взгляд скользнул к третьей рамке — чудовищно пустой. Она нашла её в коробке вещей, которую взяла из дома родителей, намереваясь вставить туда момент из счастливого послевоенного времени.       Война закончилась шесть лет назад.       Рамка по-прежнему пустовала.       Гермиона погладила покрытый пылью гладкий деревянный край белой рамки с пустотой внутри.       «Какая чудесная метафора! Пустая рамка пустой Гермионы Грейнджер», — подумала она.       Возможно, пора было признать, что жить так, словно война тебя не сломала, было плохой идеей. Все эти годы она намеренно отодвигала подобные мысли так далеко, как только могла, пока не пришел Малфой и не стал вытаскивать кровавые простыни её воспоминаний и стелить их на её обеденный стол.       И теперь она уже не могла делать вид, что этого не было, потому что вся её жизнь была озлобленным криком одиночества и боли.       Как это случилось?       Ей казалось, что окончание войны было похоже на страшный взрыв, который поднял в воздух тысячи частиц пыли, грязи, крови, страха. И со временем эта послевоенная пыль улеглась.       Для всех, кроме неё. Она всё еще стояла в центре взрывной волны.       И ей было так страшно открыть глаза. Господи, как страшно ей было открыть глаза.       После вчерашнего разговора с Малфоем, после своей истерики, она впервые призналась себе, что почувствовала тень старой себя внутри. Той довоенной Грейнджер, которая, она была уверена, умерла на полу Малфой-Мэнора.       И это — та причина, почему она вернется в его палату снова.       Ну, еще, конечно, из-за артефакта. Весь вчерашний вечер она думала о его подсказке, но единственное, что наводило на мысли — Гелиос. Но как артефакт был связан с Гелиосом, богом солнца? Она изучила сегодня утром почти тринадцать книг, ни в одной из которых не нашла ни намека на артефакт, связанный с Гелиосом.       Поэтому она вернется к нему.       Будет возвращаться, пока не докопается до истины или не позволит, наконец, этой взрывной волне разорвать её на кусочки.

***

      Сегодня она даже позволила себе поработать в Отделе. Она вновь заполняла бумаги, как и пять лет до этого. Сверяла и изучала законодательство в Британии и странах Европы, но ближе к полудню поймала себя на том, что уже несколько минут нервно глядит на дверь и прислушивается к знакомым шаркающим шагам Гарри.       Когда прошло уже двадцать минут обеденного времени, она вскочила со стула и поправила атласную зеленую блузку. Мерлин знает почему, но она намерена была выглядеть так, словно её жизнь пестрила красками и эмоциями.       «И самообманом», — добавила Гермиона про себя.       Не задерживаясь ни секунды, она вышла в коридор, заперев кабинет заклинанием. По дороге к лифту она раздумывала, как лучше сделать: пойти к Гарри, чтобы он направил её к Малфою или идти сразу к Малфою, дабы Гарри не заметил её нервозности?       К счастью, долго гадать ей не пришлось, так как из лифта прямиком на нее вылетел сам Гарри Поттер своей аврорской персоной.       — О, Миона. А я пришел к тебе, как ты себя сегодня чувствуешь? Как продвигается дело? — голос Гарри звучал несколько потерянно, словно его мысли были где-то далеко от ОМП и таинственного артефакта.       — Я в порядке, Гарри, спасибо. Малфой ведёт себя… — она запнулась. А как он себя ведет? Странно добродушно? Искренне? Будто не он кошмарил её все шесть лет в школе? — адекватно. Да, вполне приемлемо. Вчера подсказка была связана с богом солнца, Гелиосом, но я понятия не имею, как это связано с артефактом.       Тем временем, они уже спускались на лифте на этаж, где находился Малфой.       — Как ты себя чувствуешь? — голос Гарри был полон заботы, которая всегда её трогала.       «Отвратительно. Я не знаю, что стало с моей жизнью. Я потеряна».       — Отлично! — Гермиона постаралась вложить как можно больше искренности в голос.       — Ты не умеешь врать, — Гарри нахмурился.       — Я стараюсь изо всех сил, — закатила глаза она.       Гарри был ей как брат, но его опека всегда имела строго ограниченные рамки неловкости. Он не переступал за порог её напряжения, а порой ей хотелось, чтобы он встряхнул её и позволил ей расплакаться или закричать, чтобы выхаркать в рыданиях хотя бы часть пережитого страха, от которого она не могла избавиться.       — Это из-за Малфоя? Ты же скажешь мне, если он попытается перейти границы? — Поттер просил, его голос и вправду был полон надежды.       Только вот она всегда справлялась сама. Всегда.       Еще неизвестно, кто перешел границы. Гермиона представила, как вытянется лицо Гарри, если она повернется и скажет ему: «Я облапала Малфоя. И мне понравилось. А еще я планировала убить себя и Рона в случае неудачного исхода войны. Хорошего дня, Гарри. Передавай Джинни привет».       Лифт остановился на нужном этаже, и Гермионе ничего не оставалось, кроме как кивнуть лучшему другу и ободряюще сжать его руку. Практически все её мысли о нем тотчас вылетели из головы, стоило ей оказаться у двери Малфоя.       Она планировала вести себя так, будто ничего не случилось. Будто его кожа не ощущалась под пальцами такой теплой и нежной. Откровенно говоря, она била себя резинкой по запястью весь вечер, когда её мысли возвращались к нему. К ночи её запястье выглядело так, словно какой-то садист нещадно мучил её руки Инкарцеро.       Гермиона толкнула дверь. Малфой лежал на кровати, закрыв глаза. Он не двигался, а потому она позволила себе на несколько секунд залюбоваться его безмятежным лицом, длинными ресницами и слегка растрепанными волосами.       — Вчера трогала, сегодня любуешься. Что будет завтра? Набросишься на меня с поцелуями? Мне стоит бояться за свою непоруганную честь? — не открывая глаза, Малфой растянул губы в самодовольной улыбочке, которая взбесила Гермиону так, что ей захотелось до смерти избить его ржавой лопатой. Очевидно, делать вид, что ничего не случилось, он не собирался.       Это разозлило её.       — Слушай, Малфой, давай расставим все точки над «i». Когда всё случилось, я была… растеряна. Мне отлично жилось без твоих игр и загадок, я радовалась каждый день, когда не видела твоего ехидного лица. Была бы моя воля, радовалась бы до сих пор. Я здесь по просьбе Гарри, и это всё. Поэтому мысли о том, что лично мне нужно что-то лично от тебя, можешь сразу похоронить, как безвременно почившие. Я достаточно ясно выразилась?       На пару секунд в палате воцарилось молчание, а потом Малфой рассмеялся. Он смеялся заливисто, пока Гермиона стояла у двери и умоляла свои щеки вернуть прежний цвет.       — Может, ты наконец присядешь? — отсмеявшись, спросил Малфой. — Ты разгадала подсказку?       Она удивилась, что он решил не парировать её грубости, ведь у него в руках было чудесное оружие — факт её заинтересованности.       Но тем же лучше для неё. Она двинулась к стулу, заставляя себя сосредоточиться на деле.       — Я подумала, что это как-то связано с богом солнца, Гелиосом. Ты говорил о египетской мифологии, но я покопалась …       — В книгах, — Малфой не упустил шанса съехидничать.       — …в книгах и не нашла никаких артефактов, связанных с Гелиосом. Есть пара, связанных с солнцем, но едва ли они будут интересны Пожирателям.       — Верно. Забудь о Гелиосе. Давай зайдем с другой стороны. Скажи мне, Грейнджер, почему ты выбрала эту войну?       Малфой снова завел этот разговор, и по телу Гермионы побежали мурашки. Только она не понимала, от ужаса или от предвкушения.       — Я не выбирала эту войну.       — О, брось, конечно же, ты выбирала её — Драко скривился.       А она вспылила.       — Никто из нас не выбирал этого, Малфой, ни я, ни Гарри, ни даже ты, — стоило ей сказать эту фразу, как его бровь сразу же взлетела вверх.       — И почему же, ты думаешь, я не выбирал эту войну? С чего ты это взяла? — Малфой не опускал глаза, а она их не поднимала, поскольку чувствовала, что он смотрит.       Но она не даст слабину. Никаких перекрестных взглядов.       Собранность. Контроль. Дистанция.       — На шестом курсе ты не был похож на человека, который доволен своей участью, — Гермиона прекрасно помнила, как за несколько месяцев из самовлюбленного дерзкого мальчишки ушла вся жизнь, а сам он превратился в тощую потерянную тень самого себя. Еще тогда она думала, что потеря отца стала для него слишком тяжелым ударом. Все знали, как Малфой боготворил отца. Но оказалось, что дело было в другом, в страшном задании Лорда. Разве был у него выбор?       — Ты бы очень удивилась, Грейнджер, если бы узнала, как много людей пошли за Ним по своей воле, — Драко Малфой наконец перестал смотреть ей в глаза и опустил голову.       — Но не ты?.. — это было полуутверждением-полувопросом.       — Не я, — он ответил так же негромко, как она задала вопрос.       Что-то теплое пронеслось в её груди, словно глоток теплого чая после уличного мороза. Было даже удивительно, почему это вообще хоть как-то повлияло на неё.       — Почему же ты стал им? — они оба понимали, о чем она спрашивает.       — А тебе не кажется, что это ты должна отвечать на вопросы, а не я? — он закрылся.       Гермиона буквально почувствовала, как перешла невидимую черту, когда он захлопнул перед ней дверь в свою честность.       В самом деле, на что она рассчитывала? Что Драко Малфой вытрясет перед ней душу за пару проникновенных разговоров? Да скорее Хагрид приготовит мягкое печенье.       — За что ты сражалась в этой войне, Грейнджер?       Сейчас его голос звучал холоднее. По этой же причине Гермиона решила ограничиться ответом, который всегда давала на этот вопрос.       Честность за честность. Пакость за пакость.       — Я сражалась за светлое и мирное будущее, в котором каждому будет место.       Лицо Малфоя стало серьезнее:       — И ты его нашла? Свое место в этом будущем?       Его вопрос больно кольнул в сердце, словно знал, куда бить. Она молчала, просто не могла набраться смелости ответить.       Она, непопулярная с детства, чужая маггловскому миру, была так счастлива, когда получила письмо из Хогвартса, ведь это был её шанс наконец-то прийтись «к месту», найти себя, но…       Этого не произошло.       С самого начала она поняла, что к таким, как она, относятся с презрением. Ей показал это светловолосый прилизанный мальчик, чье презрительное: «Грязнокровка», — ранило до глубины души.       Это вновь окунуло её в болезненные воспоминания.       Вот за что она боролась — за жизнь для других Гермион из мира простаков. Но для неё в этой мирной жизни места не было. Она была так нужна Гарри, Рону и Ордену на войне, там она была пригодна. Она знала своё место — рядом с мальчиками на стороне Света. Но когда закончилась война, потребность в ней исчезла. Она слишком много отдала для победы. И теперь у неё не осталось ничего, чтобы строить жизнь или двигаться дальше.       Она взглянула в глаза Малфою, которые, видимо, благодаря окклюменции, выражали абсолютную пустоту.       Ну конечно, только ты не знаешь ничего о настоящей пустоте, самодовольный мальчик.       — Я продолжаю искать.       Она так часто думала, какими бы выросли все они — те, кто неволей стали детьми войны, которая тяжестью потерь и страха ломала позвоночники, прижимала к земле, с каждым днем угрожая похоронить каждого из них в крови и грязи.       Какими бы они все были? Эти мысли жили в ней каждую минуту послевоенного времени.       Каким бы был Гарри, если бы не вздрагивал каждый раз из-за резких стуков? Каким бы был Рон, если бы не замолкал иногда и молча не выходил из комнаты? Какой бы была она, если бы не просыпалась в криках, пытаясь срезать ненавистную метку, выжженную, казалось, не на руке, а на сердце?       — Ты пытаешься цепляться за хорошее, Грейнджер, но много ли у тебя было хорошего в жизни после войны? — Малфой, казалось, не ждал ответа. — Тебе пора признать, что послевоенное время для нас — калейдоскоп обосранных мгновений. Тебе пора возвращаться в реальный мир и пробовать построить жизнь, а не сидеть в своей квартирке и жалком кабинете ОМП в безопасности и тоске.       Она могла бы поморщиться из-за его высказывания, могла бы не согласиться, но правило «не врать себе» территориальными границами не ограничивалось, а значит, стоило признать это.       Он был прав.       — Сегодня за откровенность я бы поставил тебе «выше ожидаемого», Грейнджер.       Малфой поднялся, и Гермиона завороженно следила за его плавными движениями. Казалось, что он даже двигался так, словно был рожден как живой укор всем корявым и неуклюжим, к которым Гермиона относила и себя.       Малфой оказался рядом с ней, протянул ей руку и заставил встать. Она изо всех сил пыталась игнорировать ощущение его руки на своей коже, но ладонь словно горела в тех местах, где он к ней прикасался. Словно горячие электрические разряды пробивали её насквозь.       Он подошел так близко, что снова что-то острое, цитрусовое и кедровое ударило ей в нос.       — Когда я знал тебя в школе, меня до ужаса бесили твои глаза. Такие яркие, такие теплые и большие. Как солнце. Они светили на весь Большой зал так, что даже меня слепило. Сейчас же твои глаза потухли, Грейнджер, и больше напоминают мне луну. Пустую и холодную. Абсолютно прозрачную. А, как ты знаешь, глаза — зеркало души.       Его пальцы коснулись щеки Гермионы так же, как она коснулась его вчера.       Она на секунду прикрыла глаза, чтобы впитать это ощущение, но…       Почти мгновенно вспомнив, где она и с кем, в ужасе отшатнулась от Малфоя.       — Спасибо, — она сказала единственное, что пришло в голову.       И вылетела вон.