Лимб

      Когда Гермиона проснулась, Малфоя уже не было рядом.       Первым делом она надиктовала Гарри Патронус, мол, с ней все в порядке. К её стыду, мысль о том, что Гарри, вероятно, места себе не находит, пришла только с утра. Вчера же Гермиона блаженно уснула на груди у Малфоя…       Мысли неотвратимо вернулись к вечернему инциденту. Это же можно так назвать, да? Или что это, событие?       Не-е-ет… Это Событие.       Гермиона вздрогнула от воспоминаний. Не хотелось признаваться, но где-то в глубине души она знала, что это случится. Всё их словесное танго с Драко не могло закончиться иначе.       Просто… не слишком ли быстро?       Да, у неё давно никого не было, но едва ли она из тех женщин, для которых интимная сторона жизни так важна. Мерлин, да она уже порядка пяти лет отлично существует без отношений!       Ну, не отлично, но не то чтобы она лезла на стенку…       А сдалась Малфою так быстро, словно остро нуждалась в этом.       Но она ведь нуждалась? Нет, не настолько чтобы…       Так, ну хватит. Сделанного не воротишь — нет смысла взвешивать разумность собственного выбора, потому что и взвешивать-то особо нечего. Она была сплошной эмоцией, когда ответила на прикосновения Драко. А значит, подключать рациональность бесполезно. Сейчас ей предстояла куда большая работа: выбрать новую тактику в отношениях с Малфоем.       В отношениях? Святые угодники, в отношениях?!       В общении, конечно же. Или что там у них, Годрик разбери, происходит.       Приказав себе сосредоточиться, Гермиона сползла с кровати и поплелась в ванную. Ничего не прочистит голову лучше, чем утренний душ.       Итак, есть Малфой, с которым она… У нее…       Гермиона вздохнула. Как нелепо, вчера она не смущалась и не переживала об этом ни минуты, а сегодня не может даже обозначить «это». Ей что, тринадцать?       Яростно намыливая волосы, Гермиона заставила себя признать, что у нее с Драко случился… интимный контакт.       Так-то лучше, никаких тебе отговорок и девчачьих глупостей. Она взрослая женщина со своими потребностями. Она захотела красивого мужчину — она взяла его.       Или он ее. Это как посмотреть.       Гермиона раздраженно фыркнула, стоя под душем.       Но был ли это всего лишь разовый случай? Зайди Малфой дальше, как бы она себя повела? Гермиона задумалась… Она хотела его, глупо отрицать. Но зайти дальше — значит признать, что между ними есть нечто серьезное, разве нет?       Повторить это — признать, что Малфой нравится ей. И он… правда ей нравится.       Она старалась не думать о том, какое влияние Малфой имеет на нее. Можно ли всецело раскрываться перед кем-то, кто «кошмарил» тебя все детство? Доверить себя мужчине, который вносит в твою размеренную жизнь хаос, не думать о последствиях, не просчитывать все на десять шагов вперед, как ты привыкла?       Звучало немыслимо, но…       Призраки прошлого, старые обиды и даже всполохи войны рядом с ним скрывались в сумраке воспоминаний, послушные его спокойному голосу. Именно поэтому она не хотела отступать. Именно по этой причине она бы позволила ему зайти дальше, пожелай он того.       Гермиона смыла пену с волос и тела и промокнула их полотенцем. Вышла из ванной, размышляя: в какой момент ее отношение к Драко так поменялось и она начала видеть в нем кого-то другого? Ей хотелось бы убедить себя в том, что это, как в красивом романе, жило в ней всегда, просто не чувствовалось без близкого контакта, а сейчас проснулось и набрало силу. Но правда заключалась в том, что она воспринимала Драко сейчас без его прошлого, без своих обид. И вовсе не потому, что после войны он стал другим человеком, хотя это, несомненно, так и было.       Просто после войны другим человеком стала и она сама.       Она спустилась на кухню и как раз брела к кофемашине, когда вдруг почувствовала: что-то не так. Все ее рефлексы активировались, и она замерла — тело напряглось, словно готовясь к атаке. Жаль только, палочка осталась наверху.       Гермиона медленно обернулась и обвела взглядом комнату. Все вокруг было знакомо ей — прежняя минималистичная обстановка, — за исключением маленького серого конверта на столике со вчерашним «спаси-Грейнджер» стаканом с водой.       Гермиона нахмурилась. Она не могла вспомнить, лежало ли это письмо здесь всю ночь или каким-то образом материализовалось только что.       Она медленно двинулась к столу, словно письмо могло взорваться и окатить ее гноем бубонтюбера как минимум.       «Ну уж такая я, последствия войны, ничего не поделаешь», — мысленно убеждала себя она.       Приземлившись на диван, на котором произошло Событие, она нервно вскрыла письмо…       От Малфоя.       Бешеный ритм сердца постепенно замедлился, оставив только нелепое предвкушение. Кто бы мог подумать, что Драко окажется таким любителем писать письма… Впрочем, даже здесь он остался собой. Кроме «Тейт. Сегодня. 19:00» на письме были разве что знакомые инициалы — ДЛМ.       Тейт?       Зачем ему понадобился художественный музей? Еще и маггловский. Она знала, что многие аристократы прекрасно разбираются в искусстве, но понятия не имела, насколько они терпимы к маггловской культуре. Интересно, распространяются ли их восхищение и признание на простецкую живопись?       Если повезет, она узнает об этом сегодня.       Быстро отложив письмо, Гермиона поднялась к себе в комнату, оставив любые мысли о кофе или чае и уж тем более о завтраке. Галерея искусств требует платья, не так ли?       Не то чтобы Гермионе было из чего выбирать: не так уж часто она выходила куда-то в свет. Ровным счетом никогда.       Но если хорошенько покопаться в шкафу…       Спустя некоторое время, выбор пал на платье-футляр глубокого винного оттенка. Оно не было вычурным, а его длина до щиколоток могла устроить даже самую чопорную даму, однако оно прекрасно облегало фигурку Гермионы, чем во многом и нравилось ей самой.       Ради похода в Тейт, в котором она была в последний раз с родителями, она собрала волосы в элегантный низкий пучок, выпустив по бокам несколько прядей, и надела небольшие лодочки. Стоило пользоваться погодой, раз уж та оказалась так милостива к лондонцам в последние дни. Поверх Гермиона накинула черное пальто и аппарировала к Министерству, не желая пачкать свой тщательно подобранный наряд в каминном порохе.       Благополучно добравшись до кабинета, она с предвкушением заметила на столе скопившиеся дела. Это гарантировало ей плодотворный день вдали от мыслей о пальцах и губах Малфоя, невероятно талантливых во многих очень важных вещах.       Откровенно говоря, это мало работало, и к обеду Гермиона — хоть она и разобрала половину скопившихся дел, — с завидной регулярностью возвращалась к мыслям о Малфое.       Когда обед уже практически подошёл к концу, Гермиона нахмурилась: она была уверена, что Гарри как обычно заглянет к ней на поболтать, спросит о ее самочувствии, а она в подробностях расскажет о теории Малфоя, и они вместе составят список личностей, подходящих для вербовки Пожирателей.       Но… Гарри не пришел.       Это сбивало с толку, однако она не переживала: Гарри возвращался всегда. Приходил после сложных заданий и рассказывал об успехах, приходил после болезней, выпив бодроперцового.       Гарри возвращался к ней всегда.       Остаток рабочего дня прошёл в том же плодотворном режиме. Однако ближе к назначенному времени Гермиона едва ли не подпрыгивала на стуле от нетерпения, а без двадцати семь она и вовсе запечатала дверь своего кабинета и направилась к лифтам. Она чувствовала себя как на четвертом курсе: перед парадной лестницей в Большой Зал, где ее должен был ждать Виктор Крам.       Что-то теплое внутри заставляло кончики пальцев подрагивать в ожидании скорой встречи с Малфоем.       Когда она спустилась на этаж, где находилась камера пребывания Малфоя, она практически не дышала от волнения. Что, если он заведет разговор о вчерашнем? Он же не будет насмехаться над ней, правда? Это было совсем не в стиле Нового Малфоя. А если он сделает вид, что ничего не произошло, это будет потому, что он не хочет ее смущать или потому что он жалеет?       Господи, а вдруг он жалеет?       Дверь перед ней распахнулась и едва не сшибла с ног. Прямо перед Гермионой в неизменной шелковой серой мантии стоял Малфой и смотрел ей прямо в глаза.       Гермиона застыла. Она смотрела в стальные радужки Малфоя, пытаясь определить, что же он предпримет.       Это заняло ее настолько, что она лишь краем сознания заметила, как он схватил ее за руку и втащил в кабинет.       Дверь за ними захлопнулась, и Малфой резко прижал ее спиной к твердой поверхности.       Гермиона даже не успела опомниться или задать хотя бы один вопрос, как почувствовала его губы на своих губах. Мир мгновенно ушел из-под ног, и она задохнулась в собственных эмоциях. Все мысли разом вылетели из головы.       Все, что она ощущала, — как их языки соприкасаются и как отчаянно она прижимается к Малфою, словно пытается врасти в него, стать с ним единым целым.       Пальцы скользнули к его шее, и Малфой глухо выдохнул прямо ей в рот и прикусил нижнюю губу. Его левая рука скользнула по талии к бедру и вниз по ноге, и он закинул ее ногу к себе на бедро. Внезапно Гермиона почувствовала, как сильно он возбужден, и это вызвало в ней какой-то невыразимый женский восторг.       Она застонала.       Должно быть, именно это привело их обоих в чувство. Малфой оторвался от нее, мазнув кончиком языка по уголку губ, а Гермиона выпрямилась и, прочистив горло, сопротивляющимися руками поправила платье.       — Ну… эм. Тейт? — неловко попыталась сгладить атмосферу.       Малфой внимательно посмотрел на нее, словно впервые увидел, и рассмеялся:       — Грейнджер, тебе что, четырнадцать? Откуда это стеснение после поцелуев?       Гермиона нервно хихикнула и замолчала, осознав, что за девчачий и глупый звук она только что издала.       И в самом деле, какого драккла ее так повело от одного поцелуя с Малфоем? Сегодня в душе она была гораздо смелее, когда призналась себе в том, что хотела продолжения.       Она посмотрела на Малфоя, который снял мантию, оказавшись в совершенно неприметном маггловском виде: черном пуловере и черных джинсах. Оставалось загадкой, где он научился так приспосабливаться к чужому ему от рождения миру простецов. Тем не менее, выглядел он по-прежнему как с обложки журнала, причем с тех самых страниц, на которых мужчины из разряда «таких-не-существует» рекламируют швейцарские часы или парфюм, за который можно убить или умереть.       — Я готов. Веди меня, — с долей иронии сказал Малфой, поправляя те самые дорогие швейцарские часы так, чтобы в них отсвечивало лондонское солнце.       Она не видела в этом ничего забавного. Любая женщина рядом с ним должна чувствовать себя неуютно!       У себя в голове Гермиона окрестила это малфоевской амбивалентностью: рядом с Малфоем ты неизменно чувствуешь себя подсохшей гвоздикой в вазе, поскольку мало кто может соответствовать его лоску и внутреннему умению держать себя, но в то же время находиться рядом с ним — значит быть на вершине мира, знать, что ты особенная, ведь рядом с тобой идет этот необычайно привлекательный мужчина.       Конечно, все это касалось только серьезных отношений, а не того странного общения, что было между ними…       И им пора было выходить, потому что Гермиона заметила, как вопросительно взлетела бровь Малфоя, стоило ему заметить ее интерес.

***

      Они аппарировали недалеко от Ламбетского моста, от которого до Британской галереи Тейт было минут десять пешком. Они шли близко друг к другу, и Гермиона каждой клеточкой чувствовала его рядом с собой.       И это ощущалось так правильно, как если бы она шла по коридорам Хогвартса с Роном или Гарри. Ощущалось как доверие, как последняя уютная тишина, в которой никто не отводит глаза и не прочищает горло. Как возможность пересечься взглядом и осознать, что человек рядом с тобой в такой же гармонии.       Ничего лишнего.       — Мне нужен только один зал, Грейнджер, — всё же нарушил молчание Малфой.       Она нахмурилась. Только один?       — Почему?       — Это позволит мне увидеть, какие картины ты хочешь показать мне.       Ее мозг лихорадочно работал. Ей хотелось показать так много! Ведь в Галерее были представлены изумительные работы Джона Бретта, Генри Уоллиса, Мура…       Господи, если бы Малфой только знал, на что её обрекли его слова! Муки выбора во всём, что касалось дорогих её сердцу вещей, были для неё невыносимы.       Ей вспомнились книги, которые она не могла не взять, уходя с мальчиками из школы, вспомнилось, как тяжело оказалось выбирать, что она должна забрать из родительского дома, ведь шанс, что она вернется, был ничтожно мал.       Всё ещё ничтожно мал.       — О, да брось, Грейнджер, я же не заставляю тебя выбирать между Поттером и Уизли, откуда такая мука на лице? — Малфой закатил глаза, как делал раньше в школе, и она почувствовала знакомую реакцию — раздражение.       — Знаешь, Малфой, искусство — не то, в чем полезно ограничивать себя!       — Скажи это Гогену и его молоденьким брошенным женщинам, — полуулыбаясь, словно невзначай бросил юноша ей в ответ.       Гермиона едва не поперхнулась от возмущения. Трогать гения, попрекать, осуждать! Немыслимо! Это не укладывалось у нее в голове.       — Гоген просто искал вдохновение! — получилось слишком возмущенно-неубедительно даже для нее.       Поразительно, как Драко умудрялся выводить ее из себя одним предложением! Да что там предложением — одним взглядом!       Малфой вдруг развернулся к ней лицом и пошел спиной к улице. Шутливо поклонившись, он в своей обычной манере протянул:       — Ну конечно, ничто не вдохновляет мужчин сильнее и ярче, чем безумная горящая женщина.       Ну вот, опять. Одно слово — и Гермиона с трудом перебирала свои ставшие вдруг тяжелыми, как валуны, мысли. Он флиртовал, а она плыла на волне его игривости.       — Советую тебе развернуться, мы пришли, Малфой.       Не очень-то она игрива, да? С другой стороны, поощрять его — протаптывать себе дорогу в ад. Она ведь так и не знает, что именно ему нужно от нее, что происходит между ними и как долго это будет длиться.       От этих невеселых мыслей ее отвлек непосредственно их объект: он подхватил ее под локоть и, величаво вышагивая, прошел внутрь. Гермиона даже не заметила, как он купил билеты.       Или не покупал? Не мог же он на охраннике использовать Конфундус?       Нет, это страшная глупость. А Малфой был кем угодно, но не глупцом.       Они вошли в большой светлый холл, и слева, и справа от которого располагались выставочные залы, — в центре галереи в высоту стремилась изящная мраморная лестница. Тут и там располагались экспозиционные статуи, позволяющие посетителям проникнуться атмосферой искусства еще с порога.       — Один зал, Грейнджер, или десять картин в разных залах.       Гермиона закусила губу, мысленно составляя список любимых представителей искусства, вычеркивая тех, кто, по ее мнению, не заинтересует Малфоя, добавляя что-то из того, что хотелось бы обсудить с ним. Когда список был готов более чем наполовину, она схватила в нетерпении руку Малфоя и потащила его к залу. Только на полпути она осознала, как переплелись их пальцы, и слегка отвернула от него голову, чтобы скрыть порозовевшие щеки.       Чертовы поверхностные капилляры, дело в них, конечно же, а вовсе не в том, что ей, возможно, впервые не холодно и не чуждо в своей послевоенной жизни.       Первой экспозицией, к которой она подвела его, стала картина Уильяма Тёрнера «Темза близ Уолтонского моста». Та всегда нравилась Гермионе своим успокоением, и она не преминула сказать об этом Малфою, на что тот лишь хмыкнул.       Такая же молчаливая реакция у него была и на картины Альберта Мура и Фрэнка Каупера.       Первой, вызвавшей у него интерес, оказалась «Долина покоя» Джона Миллеса.       Они оба остановились у картины.       — Прерафаэлиты? — спросил Малфой, не отрывая взгляда от полотна.       Гермиона кивнула, внутренне подивившись его осведомленности в маггловском искусстве. Впрочем, об образовании аристократов всегда ходили легенды, так что не стоило удивляться.       — Почему она? — как-то глухо спросил Драко, и Гермиона помедлила. Она скользнула от безмятежного лица монахини к могилам, простирающимся до горизонта, и ответила также негромко:       — Она о покое.       — Чьем?       — Усопших.       — А как же их друзья, семьи? Они не заслужили радости жизни?       Гермиона помедлила, пытаясь облечь в слова свои чувства.       — Заслужили, конечно, но ведь иногда отпустить кого-то и значит начать жить заново, разве нет?       — Зависит оттого, хочет ли он покоя или надежды, — как-то слишком серьезно проговорил Малфой и повернулся к ней. — Погибни ты или Уизли во время войны, и от Поттера не осталось бы ничего прежнего.       — Он и сейчас не живет в полной мере, скорбя по тем, кого, по его мнению, не успел спасти. Не может отпустить мысли о них.       Малфой несколько странно взглянул на нее, и она заметила морщинку у него на лбу.       — Вот объясни мне, Грейнджер, как ты видишь это? Лишись Уизли обеих ног или, допустим, впади в кому, для его семьи это было бы проклятьем или благословением? Что бы тогда чувствовал Гарри Поттер?       Она задумалась. На самом деле, она никогда не смотрела на ситуацию с этой точки зрения. Даже гипотетическое отсутствие у Рона двух ног выворачивало наизнанку душу.       Слишком больно. Слишком страшно. Но ведь все позади, верно? Рон не лежит в палате, не реагируя на звуки, он строит жизнь с как-её-там-Меган, работает в Аврорате. Так отчего же так тоскливо заныло сердце?       Гермиона вновь обратилась к картине.       Это всего лишь теория.       — Я не знаю, — она вздохнула, словно тяготы всего мира лежали на её плечах. — Я думаю, если нет надежды, иногда лучше отпустить человека. Не держать его здесь своей скорбью, смешанной с надеждой.       Краем глаза она заметила, как дернулся Малфой, и, повернувшись к нему, обнаружила, что его лицо вмиг ожесточилось, как бывало с ним в школьные годы во время их перепалок с Гарри.       Да что с ним такое?       — Лучше для кого, Грейнджер? Что за всезнайская привычка все за всех решать? Может быть, эта надежда и не всегда оправдана, но она нужна человеку. Знаешь ли, этот маленький уголек надежды может греть изнутри всю жизнь.       Помнила ли она когда-нибудь такую порывистую тираду у Малфоя? Едва ли.       Казалось, он разозлен или опечален, но она не хотела вникать в его эмоции, поскольку все это было и без того тяжелым для нее. Весь этот разговор, его реакция, ее воображение.       — Я тоже хочу показать тебе картину. Она находится в Тейте — я не знаю где именно, но, может быть, ты знаешь?       Она кивнула, надеясь, что хотя бы это отвлечет их от тяжелой темы.       — Бенджамин Уэст «Ореста и Пилада ведут к жертвенному алтарю перед Ифигенией». — Гермиона вздохнула: рассчитывать, что Малфой выберет пейзаж или портрет не стоило.       Быстро перебрав век и художника, она определила, в каком зале находится экспозиция.       Гермиона потянула его по лестнице, борясь с собой, чтобы не спросить, почему выбор пал именно на эту картину… Вот только любопытство Гермионы Грейнджер всегда пересиливало все ее прочие качества.       Темно-синий зал был покрыт полумраком, а над полотном висела особая не вредящая ему подсветка. Картина изумляла. Гермиона даже на несколько минут забыла о Малфое, настолько та восхитила ее.       Да, Гермиона видела ее много раз, но никогда по-настоящему не осознавала ее важность, ее суть: Орест и Пилад — вечные символы неразлучных верных друзей, готовых умереть друг за друга.       Наверное, она понимала, почему Драко привел ее именно к этой картине. После их разговора это не было удивительным. Пилад пошел за другом и его клятвой мести в итоге даже на жертвенный алтарь. Как когда-то они с Роном пошли за Гарри.       Как и Орест с Пиладом, их троица спаслась, но чего это стоило каждому из них? Чего стоило Оресту идти к жертвенному алтарю, зная, что из-за него падет и Пилад? Ощущал ли Гарри то же, что и Орест, забирая их с Роном в смертельно опасные скитания? Ведь и сейчас Гарри страдал, как Орест от Эриний — мук совести. Могла ли она ему помочь в этом? Могла ли она снова стать Пиладом для Гарри, чтобы спасти его? И если да, то как?       И если да, то как для начала спасти себя?       Где-то рядом с собой она слышала дыхание Малфоя, и внезапно его вопрос вывел ее из задумчивости, словно окатив ушатом ледяной воды:       — Почему именно домашние эльфы, Грейнджер?       Все внутри нее похолодело от какого-то неуютного чувства тревоги.       — Причем тут это, Малфой?       — Почему ты показала мне именно «Долину покоя», Грейнджер?       — Что за глупые вопросы, Драко, я не по…       Он снова грубо перебил ее, чуть повысив голос, когда она выдернула руку:       — Почему «Долина покоя», Грейнджер? Почему эльфы?       Ей так отчаянно хотелось сейчас оказаться подальше от него. Возможно, тогда она перестала бы испытывать это нарастающее ледяное беспокойство, от которого мурашки бежали по телу. Она обняла себя руками, остро чувствуя, как загудела внезапно голова.       — Мне не нравится твой тон, и я хочу домой, — сквозь зубы практически прошипела Гермиона.       — Единственный домовик, с которым ты была близко знакома. Как его звали, Гермиона?       Малфой не отступал, а вот она сделала шаг назад, потому что от его вопросов и близости дышать становилось труднее, словно легкие потяжелели на несколько фунтов. Она с трудом могла вздохнуть.       Что он от нее хочет? Причем тут домовик?       Причем тут Добби?       Острая вспышка боли вдруг прострелила висок, и перед глазами мелькнуло посеревшее лицо Добби, кричащего что-то прямо над ней. Все его руки были перепачканы в крови.       Словно наяву Гермиона услышала металлический звук, точно что-то стальное с лязгом приземлилось на мрамор.       И так много крови, и Добби что-то визжит, и этот визг заполняет голову, заполняет легкие, заполняет её всю, не оставляя ни капли тишины или света.       Спокойная тишина мгновенно поглотила её.