Лимб

      — Ну как дела, Грейнджер? Готова к новым рыжим приключениям? — Драко не нашел лучшего способа вернуть Гермиону к жизни, чем привычное для них обоих взаимодействие.       В её палате было по-прежнему светло и пахло успокаивающими травами, но с пробуждением (хоть и переменным) Гермионы стало как-то теплее и нежнее. Хотя Малфой отдавал себе отчет, что все дело, конечно, в его восприятии. Она словно что-то меняла в атмосфере вокруг.       Драко поднял голову от истории болезни, которую взял только для собственного успокоения: чтобы было чем занять руки. Он знал историю ее болезни наизусть. Все их истории.       Гермиона лежала на кровати и задумчиво рассматривала стоящую возле тумбу. Исхудавшие руки выглядели нездорово бледными, а длинные пальцы рисовали узоры на боку мебели. Казалось, её практически не интересует мир вокруг, так она была сосредоточена на том, что рисует. Однако Драко видел, как она напряглась, стоило ему зайти в палату. Но Грейнджер по-прежнему молчала, и это начинало тревожить его всё больше. Вчера вечером, когда она снова уснула, он провел еще одну диагностику, которая лишь подтвердила его предположения: не было ни единой физиологической трудности для её речетворения. Она молчала, потому что что-то в её голове не давало ей говорить. Или ей просто нечего было им всем сказать.       Но Драко знал, что это не так. Ей было что сказать — как минимум ему. Она задолжала ему пару проклятий. Но сейчас он бы даже не возражал.       Осторожно присев на стул у кровати, он про себя отметил, что руки Гермионы теперь подрагивают, пусть и едва заметно. Ей было тяжело доверять ему.       Драко понимал, что ей потребуется время для полного выздоровления — благо оно едва ли будет таким затяжным, как многолетняя кома, — но не собирался ее торопить. Весь магический мир с трепетом ожидал возвращения Золотой Девочки, и он не был намерен разочаровывать их или себя еще раз. Он с этим отлично справился еще в школе.       — Сегодня тебя навестит Уизлетта. Она же Джиневра Поттер. Я буду рядом всё время. С тобой всё будет хорошо. Она уже навещала тебя много раз, думаю, ты помнишь её. Такая буйная и рыжая, — Малфой говорил негромко, внимательно всматриваясь в лицо Гермионы. Казалось, её черты слегка смягчились, но потом она снова вернулась к узорам, которые кончиками пальцев чертила на тумбе, и Драко понял, что на этом их «диалог» завершен.       Еще пару мгновений он позволил себе полюбоваться ее спокойствием и, поднявшись, вышел из палаты.       Сегодня у него был непростой день. И хотя Гермиона занимала почти всё его внимание и время, он понимал, что пациентов у него гораздо больше, чем одна упрямая красивая героиня войны.       Он направлялся вдоль по коридору к архиву, куда практически ни у кого не было доступа. Эта комната чем-то отдаленно напоминала Отдел Тайн, разрушенный гриффиндорцами на пятом курсе. Драко бывал там с отцом на третьем, когда тот плел сеть вокруг одного из невыразимцев.       Так же как в Отделе Тайн, в архиве целителей было прохладно и сумрачно. Небольшая комната была заполнена пробирками: те стояли на полках, а голубоватое марево окутывало их от пола до потолка. Драко нечасто посещал архив, но каждый раз, когда был здесь, он словно касался чего-то запретного, чересчур личного. Он двинулся вдоль стеллажей, рассматривая пробирки, внутри которых танцевали воспоминания врачей о проведенных этапах лечения, сведения о больных, полученные от непосредственных свидетелей. Архив служил своего рода доскональной историей лечения (или «нелечения», как в случае его отдела).       Малфой остановился у большого стеллажа, заполненного пыльными воспоминаниями. Сверху нечетко выделялась запись «Алиса Лонгботтом», а снизу стояли три ряда пробирок. Малфой взамахнул палочкой, забирая три из них в отдельную коробку, и покинул кабинет. Архив не располагал к работе, возможно, из-за холода, или отсветы от пробирок вселяли в Драко ощущение пустоты и неотвратимости. Взмахнув палочкой еще раз, он левитировал в свой кабинет омут памяти вместе с воспоминаниями.       Алиса Лонгботтом была второй по значимости пациенткой Драко. Она считалась потерянной для общества уже долгих два с половиной десятка лет, но, в отличие от своего мужа, реагировала на лечение не так однозначно. В её лечении присутствовал недолговременный прогресс, правда регресс тоже наблюдался почти постоянно. Однако Драко был не из тех, кто мирится с поражением, по крайней мере не сейчас. Он помнил свой страх за мать во время войны. У Лонгботтома не было даже этого. На выжженой земле его надежд ничего не росло уже много лет, и Драко не понимал, как при этом Невилл умудряется не закапывать себя в этой пустоши одиночества.       Малфой уже несколько месяцев изучал лечение Алисы Лонгботтом и сделал достаточно оптимистичный вывод о том, что большая часть целителей разума, работавших с ней до него, была на редкость консервативна, глупа и ленива. Изучение истории болезни шло к завершению, и Драко уже наметил несколько подходов к лечению Алисы, надеясь хотя бы на какой-то эффект. Говорить об этом Невиллу он пока не собирался, поскольку за время нахождения родителей здесь тому и так приходилось несладко. В конце концов, сколько еще раз гриффиндорскую надежду можно тушить?       Судя по Поттеру и Лонгботтому, бесконечно.       Драко не знал, сдался бы он сам раньше или боролся бы до конца. И он не хотел узнавать это: видит Мерлин, он достаточно сжевал дерьма и во время войны.       Малфой подошел к омуту, вылил в него одно из последних воспоминаний и мгновенно нырнул в светлую глубину.       Он практически сразу почувствовал неприязнь к доктору, сидевшему в кабинете, который сейчас принадлежал самому Драко. Долговязый морщинистый колдомедик с пузом — такое точно не должно быть у кого-то столь тощего во всех остальных местах, где тощим быть просто постыдно, — и в квадратных очках покачивался на стуле напротив Невилла Лонгботтома, держа в руках новенький синий блокнот. Невилл выглядел так, словно его заставили съесть все отвратительные вкусы драже Берти-Боттс разом.       — Итак, скажите мне, сколько лет вам было, когда родители лишились разума?       Лицо Невилла приняло печальное выражение.              Драко поморщился. А сколько тебе было, когда ты лишился разума, мудак?       Он не понимал, почему целитель не мог узнать эту информацию из карты больных. Как будто в отделении Януса недостаточно неизлеченных душ… нужно сдавать месячную квоту? Еще больше душевнобольных героев войны, почему бы и нет.       Малфой ненавидел просматривать воспоминания с родными пациентов. После этого хотелось напиться и… обычно он так и делал. Он всё еще помнил, как просматривал воспоминания матери и Забини о нем самом. Через эту процедуру его протащили духи Тибета и его сердечный лама*. _________________________________________ *Сердечный лама — так называют учителя, который находится всегда рядом с учеником, наблюдая за ним день ото дня, обучая и помогая расти. _________________________________________       Это не было принято в общей практике, но Малфою пришлось столкнуться с собой через самых близких. Конечно, в этом списке не значился отец. Ведь чудовища не бывают близки ни к чему, кроме ужаса и смерти. Впрочем, ужаса и смерти и в Драко оказалось не так уж мало. Да и чудовищ не меньше, чем в папаше, вот только сжирали они его, а не всех вокруг.       У магглов есть одна болезнь… ее называют аллергией на самого себя. Так вот, его ощущения тогда нельзя было описать точнее.       Увидеть воспоминания матери, услышать откровения Забини… оглущающе и освежающе одновременно. Он вернулся в свою монастырскую обитель и разгромил ее до основания. Он кричал и плакал о себе самом и о том, что не мог найти путь к себе.       Тогда сердечный лама познакомил его с ментальными семенами.       Для Малфоя, наследника рода, потомственного волшебника, ментальные семена были чушью на воде. Его Учитель сидел на крыше монастыря уже несколько дней, Малфой же еле досиживал свой восемнадцатый час — всё его тело ныло и горело, а внутри бушевал огонь.       «Ты не спокоен. Зачем ты здесь сидишь?»       Голос Учителя в его голове внезапно заставил Малфоя вздрогнуть. Но он догадывался, что в реальности лама даже не шелохнулся.       «Это и есть реальность».       «Не такая реальность, как та, в которой мы сидим на крыше», — подумал Малфой, с напряженностью отмечая, что любая мысль в его голове слышна Учителю.       «Это как посмотреть».       «Да как ни посмотри» — огрызнулся Малфой, уставший, голодный и чертовски злой на себя, мать, учителя, отца, Волан-де-Морта и всех вокруг.       Перед глазами вспыхнул образ яркого киви.       «Что это?»       «Это киви», — его голос всё больше наполнялся нетерпением: ему хотелось вылить собственное напряжение через словесный сосуд. Конечно, он уважал ламу, но дискомфорт — не то, за чем он пришел к нему.       «Для кого это киви, Драко?»       «Для всех людей».       «А для кошки?»       Малфой помедлил. Киви для кошки — не киви? Или киви?       «Я не знаю»       «В киви есть актинидин — кошачий наркотик».       Малфой раздраженно фыркнул. Еще одни маггловские исследования, к которым тяготел лама. Он был таким же волшебником, как и Драко, вот только почему-то не гнушался знаниями простаков. Впрочем, не то чтобы сам Драко отвергал их… скорее, считал ненужными. Какая ему разница до кошачьих наркотиков, когда есть книззлы, для которых это вещество в киви ничего не значит.       «Если ты зайдешь в комнату и увидишь киви, а после тебя зайдет кошка, то что увидит она?»       Раздражающе простой вопрос.       «Наркотик».       «Если ты выйдешь из комнаты, то киви станет наркотиком?»       Малфой не мог ответить. Он пытался понять рассуждения Учителя, но это было нелегко. Поэтому он молчал.       «Итак, если я положу этот фрукт на стол, и все люди вместе с кошкой выйдут из комнаты… В этот самый момент, когда здесь никого нет, что это будет за вещь? Это будет фрукт или наркотик? Можно ведь сказать, что и то, и другое».       «Фрукт. А если заходит кошка — наркотик», — кажется, Драко понял, к чему ведет Учитель.       «А если двое? Тогда в комнате одновременно существуют две реальности», — лама подвел итог. — «Твои ментальные семена, те, из которых вырастает восприятие реальности человеком, посажены и выращены неправильно. Их ростки не должны были формироваться твоим отцом, не должны были расти во время войны, но они уже выросли такими. И ты должен вылечить свои семена. Выдернуть те, что не поддаются лечению, вскопать и пересадить те, что нуждаются в этом, поливать их чистейшей водой. Итак, зачем ты здесь, Драко Малфой?»       Малфою не требовалось много времени, чтобы понять, зачем он здесь. Он жаждал узнать как. Как очистить свои семена от крови? Как выдернуть сгнившие ростки?       «Если кто-то хочет чего-то, то должен найти того, кто хочет того же самого, и помочь ему это получить. И тогда он, его разум и его магия зафиксируют это. Включатся особые процессы, непостижимые для таких как мы, и вскоре он получит желаемое».       Этот мысленный разговор стал для Малфоя поворотным. Именно тогда он понял, что для исцеления нужно лечить, а чтобы пережить прошлое, нужно найти кого-то, кто тоже остался в прошлом.       Так что ему не пришлось долго думать над предложением Поттера. Казалось, сама магия тянула Малфоя на поверхность чистой воды, вытаскивая из болота минувших дней.       Сейчас Драко понимал, о чем говорил его сердечный лама. Исцеление Грейнджер — его собственное искупление, очищение, исцеление и его самого.       Из воспоминаний о своем пути Малфоя вывел скрип пера целителя, который допрашивал Невилла о его родителях. Совершенно идиотский сеанс вопросов, который, похоже, был нацелен просто на получение нелепой и ненужной информации от сына больных.       — Ваша мать была привязана к вам? — спросил доктор, не поднимая глаза на Невилла, который стал еще печальнее и тревожнее.       — Я… я полагаю, что да? — это было похоже на вопрос; Невилл внезапно как-то осел в кресле. — Я не знаю.       Его лицо выражало такую тоску, что Драко по-настоящему разозлился. Какая мать не привязана к своему сыну? Особенно та, что сражалась на стороне Света.       — Постарайтесь быть более конкретным. Нет таких вопросов, на которые нельзя дать ответ «да» или «нет». Ваша мать кормила вас грудью? — Малфой оглянулся на доктора, чтобы проверить, что тот не шутит. Старый кретин даже не поднял головы, даже не видел, как Лонгботтом поджал губы и дернулся.       — Я НЕ ЗНАЮ! — Драко снова перевел взгляд на Лонгботтома, который пытался скрыть под вспышкой ярости мучительную боль. Его глаза наполнились отчаянием.       Драко не понимал, как у Невилла хватило терпения не проклясть безумного доктора до кровавых всхлипов. Благородные гриффиндорцы не нападают первыми.       Что ж, Драко был выпускником Слизерина, а потому, окажись он там, подвесил бы этого колдомедика вниз головой и бил током каждый раз, когда тот не давал бы ответа на вопрос «Ваши родители знают, что вы гей?». Ведь нет такого вопроса, на который нельзя дать ответ «да» или «нет», правда, целитель Струт? У Драко скулы сводило от этого диалога.       — Ваши родители в очень тяжелом состоянии, мистер Лонгботтом.       — Да что ты говоришь, потухшее светило медицины, — пробормотал Драко себе под нос и взмахнул палочкой, прокручивая воспоминание врача до момента, когда он вошел в палату четы Лонгботтом.       Драко двинулся следом, внимательно смотря в лицо Алисы. Оно не выражало никаких эмоций, кроме вялого умиротворения. Разглаживая идеально ровный край одеяла, Алиса смотрела в окно, изредка моргая. Она не двигалась без лишней необходимости, не раскачивалась, не издавала никаких звуков. Но, в отличие от своего мужа, осознанно реагировала на присутствие других людей.       Френк Лонгботтом был близок к пациентам за черной чертой их отделения. Там лежали те, кто подвергся поцелую дементора. Волшебники без души. Малфой слегка повернул голову влево, к коридору за стеной, который вел в палату к его отцу и ему подобным.       Он нечасто посещал их: у «черной черты» был свой персонал, обязанный следить за их общими показателями здоровья. Никто не собирался их лечить, ведь его отделение занималось лечением души… а была ли душа у приговоренных к поцелую дементора? Это было высшей формой наказания — приговаривали к поцелую только тех, за чьими спинами по всей Британии тянулся кровавый след.       И там лежал его отец.       Бездушный убийца. Малфой считал, что поцелуй дементора — справедливое наказание для таких людей: их рождение уже было ошибкой, поцелуй лишь расставил всё по своим местам. Он не лишал их души, ведь у убийц её не было. Не было с самого начала, или она покинула их в момент, когда палочка выпустила непростительное, а их рука даже не дрогнула.       Поэтому дементоры просто лишали их возможности функционировать. Просто ломали неправильный механизм окончательно.       И там лежал его отец.       Малфой пришел к нему лишь однажды. Это было спустя несколько недель после начала его работы с Грейнджер. В белой холодной палате на кровати сидел его отец. Драко думал, что не узнает Люциуса, что наказание изменит его, выключит всю его суть, но у кривого зеркала не могло быть сути. Люциус потерял то, что ему и не следовало иметь, — презрительную усмешку, ледяной взгляд и отвращение ко всему вокруг.       Его лицо выражало пустоту. И это было прекрасно. Едва ли отец хоть когда-то выглядел приятнее, чем сейчас.       Драко бы мог даже усмехнуться ситуации, если бы это не задело что-то старое, оставленное маленьким Драко внутри, спрятанное, как дети прячут личные дневники в нижний ящик за старой квиддичной формой.       Он, задрав голову и уставившись в потолок, старался нащупать эту эмоцию и ухватить её за юркий хвост. Нельзя было позволять ей ускользнуть снова, она могла разрастись или сгнить внутри, отравляя все хорошее, могла загрязнить чистые воды его осознанности, а он чертовски много времени очищал по капле грязный океан, влитый в него отцом.       Только взглянув на отца еще раз, он понял, что это за чувство. То же самое он испытал, когда Снейп рассказал отцу о его успехах в окклюменции и тот впервые, пожалуй, посмотрел на него заинтересованно. Тогда Драко спрашивал себя, почему отец так редко на него смотрел.       Смотрел на самого Драко. На сына. Не на Малфоя-младшего, не на наследника рода, а просто на него.       Это было сожаление. Та эмоция, которую он поймал внутри себя. Сожаление не о том, что стало с отцом. Драко испытывал сожаление, что отец был таким. И это само по себе разительно отличалось от старого Драко.       Ведь он, боготворивший когда-то отца, сейчас чувствовал, что их связи отец-и-сын по-настоящему никогда не существовало. Всегда только Малфой-старший — Малфой-младший.       Он сожалел, что его отец так и не смог стать отцом, а он так и не смог стать сыном. Поэтому после приговора Драко не потерял отца. У него его просто никогда не было.       Малфою больше нечего было делать в этой палате. В ней не было никого.       Поразительно, как Френк Лонгботтом, ни разу в жизни не имевший диалога с Невиллом, являлся тому гораздо большим отцом, чем Люциус — Драко. Малфой вынырнул из собственных мыслей и вернулся к лечащему колдомедику из воспоминаний.       Алиса, почувствовав присутствие сына в палате, слегка повернула корпус в его сторону, но не перестала гладить одеяло и взгляд от окна не отвела. Невилл аккуратно присел на край ее кровати.       — Привет, мам, — тихо сказал он ей, на что Алиса сделала два быстрых вздоха, но вскоре снова успокоилась. За спиной Лонгботтома показался врач, который безразлично хмыкнул и скрестил на внушительном пузе руки.       — Как видите, ваша мать гораздо ближе к нам, чем ваш отец, хотя все еще достаточно далеко. Ваша связь с матерью могла бы помочь ей снести барьеры… Но, очевидно, она не так сильна, как последствия Круциатуса.       Малфой сомкнул челюсти так сильно, что начало сводить скулы. Хватит с него этого дерьма. Он взмахнул палочкой, и омут выкинул его в собственный кабинет.       Драко считал, что он, пожалуй, один из самых токсичных людей, которых сам встречал, но, Мерлин, по крайней мере он не тот редкий уебок, который сказал двадцатипятилетнему мальчишке, что его сумасшедшая мать недостаточно сильно его любит, чтобы стать здоровой. Как этот олух вообще мог получить диплом? Если только через постель Амбридж. Вот кого всегда тянуло на отборное дерьмо под маской благочестия.       Он выдохнул. Придется сегодня поговорить с Лонгботтомом о матери. И, судя по прошлому опыту Невилла, это будет не самый приятный в его жизни разговор.       Драко заставил себя сосредоточиться. Перед ним всплыло воспоминание. Ему одиннадцать, он получил письмо из Хогвартса, и мама попросила эльфов приготовить его любимый вишневый штрудель. Они ели его с мороженым прямо в детской, и мама читала Драко истории о драконах.       Следующим воспоминанием стал визг Паркинсон, плюхнувшейся в бассейн, и громкий хохот Забини. Кашель подавившейся коктейлем Дафны Гринграсс. Боевой клич Нотта, только что столкнувшего в воду Пэнс.       Последнее воспоминание было самым свежим. Малфой сидел с Забини на террасе в Италии, и они пили огневиски, вспоминая школьные забавы, а впереди садилось тёплое солнце.       Из его палочки вырвалось ясное белое свечение, которое постепенно трансформировалось в прекрасную птицу феникса.       — Я выбираю план лечения Алисы, Лонгботтом. Где меня найти, знаешь.       Птица взмыла под потолок, одарив Малфоя снопом светло-серебристых искр, а затем вылетела в окно.       Драко вытянулся на стуле и посмотрел в зачарованное окно. Ненастоящее, конечно: в административных зданиях магического мира не было настоящих окон. Министерство, больница, банк — везде волшебники смотрели в заколдованные окна, воображая себе мнимую даль, созданную их собственной магией. И пусть у магглов не было магии, но зато были настоящие окна с реальностью, которую они могли ощутить, услышать, где они могли попробовать на вкус свою свободу.       Проблема Первой и Второй магических войн заключалась в том, что особо недалекие волшебники пошли за тем, кто обещал свободу магии; за тем, кто считал, что магическому миру не стоит прятаться, что под землей должны жить магглы, а не маги. Что настоящие окна — привилегия волшебников, а никак не простаков. И волшебники верили и шли: безумцы, как его тетка Беллатриса, тщеславные, как его отец, отверженные, как Макнейр. И он верил в это так же, как все, кого он знал.       Несложно было поверить, ведь он не знал другого мира. Первых магглорожденных он встретил только в Хогвартсе и искренне удивился, что они выглядят точно так же, как чистокровные или полукровки.       Девчонка Грейнджер была, пожалуй, менее грациозна, чем воспитанные на танцевальных па Пэнси и Дафна, но в целом она была… такой же. Тогда он подумал, что уж интеллект точно не про грязнокровок, но уже на первом уроке Грейнджер разрушила и этот столп.       Так происходило раз за разом, и Драко ненавидел её, ведь она была угрозой его мировосприятию. Стоило лишь допустить мысль, что магглорожденные не отличаются от настоящих волшебников, и это разрушило бы его веру в отца. Но с каждым годом трещина в сосуде отвращения, созданном Люциусом в сыне, росла, и Драко уже не мог латать её старыми убеждениями. Заплатки слетали, разрушая всё, чему его учил отец, пока однажды сосуд не треснул окончательно, и Драко едва не утонул в сгнивших воззрениях своего отца. И даже тогда, когда с помощью Поттера и его показаний на суде Драко удалось выбраться из этого болота, он всё еще оставался в мокрой пропитанной кошмаром одежде старых взглядов…       Но Тибет изменил всё. Каким бы ни приходил туда человек, уходил он всегда голым.       Именно там Драко впервые познакомился с маггловским миром. Его сердечный лама не навязывал, не призывал к этому, но не проникнуться оказалось невозможно, когда тень отца над его головой рассеялась. Впереди ничего не было, а по-старому больше не получалось, и любопытство грело его.       Тогда-то он и познакомился с другим миром. Постепенно с Драко стекали старые привычки и предубеждения, пока он окончательно не разочаровался в самом себе. Оставшись голым перед собственным будущим; не имея на плече отцовской руки, никогда не являвшейся символом поддержки, а всегда только попыткой удержать Драко от «отвратительного»; не имея на руке кольца Малфоев, обязывавшего соблюдать родовые условности и догмы; не имея внутри ни одного компаса, помогающего определить дальнейший путь, Драко с удивлением отметил, как в груди стало легче.       Старые долги и устои спали с него, как кандалы, и сейчас он был волен выбирать свой путь сам. И хотя он не знал, куда идти, он хотя бы знал, куда точно не хочет возвращаться.       Именно это позволило Драко взглянуть на маггловский мир иначе и, хотя многое по-прежнему смущало и отталкивало его, он не мог не признать, как далеко продвинулись простецы в стремлении облегчить себе жизнь. Не обладая ресурсами магии, они искали иные методы решения задач, которые, порой, были действеннее тех, что находили волшебники.       Самыми важными открытиями для Малфоя стали психология и психиатрия. Волшебный мир имел практически неограниченные возможности лечения всех магических болезней. Можно было за ночь срастить ногу или одним глотком зелья прогнать простуду, но в той же степени, в которой колдомедицина была сильна в излечении физических увечий, она была абсолютна бесполезна в лечении ментальном. Ты мог лишиться всех органов, нарвавшись на заколдованный артефакт, и уже спустя неделю выбирать подарки на Рождество детям в Косом переулке. Однако если волшебник получал плохо скроенный Обливиэйт или лишался рассудка в пытках, колдомедики лишь разводили руками и помещали его в палату с белыми стенами, ожидая, когда магия вылечит волшебника сама.       Но вот же хренов сюрприз: магия не лечила ментальность, магический потенциал не расходовался на такие тонкости как разум, а значит, отделение Януса Тики было не более чем хосписом для сумасшедших, запертых в собственных кошмарах.       Малфой стал практически светилом ментальных наук в волшебном мире, но это не было чем-то, к чему он шел сознательно. Всё, чего он желал, — вылечить рану, из-за которой вяло всё то, что в нем взрастила мать. Он не мог так поступить ни с ней, ни с собой.       Хотя нет, с собой-то как раз таки мог. И даже хотел.       Малфой чувствовал себя другим после возвращения из Тибета. Он был свободен от собственного гнета, и хотя презрение толпы всё ещё преследовало его, оно почти не жалило, учитывая, сколько истовой ненависти он получал раньше. За то, что вовремя не понял, что всё, что проповедовал его отец, — полное дерьмо. За то, что не хватило смелости пойти против него и защитить мать от кошмаров. За то, что не смог починить себя сам.       Но не теперь.       Драко знал, что все опасливые или пренебрежительные взгляды не стоят ничего, пока у него есть то, что он приобрёл сам. Впервые его самолюбие подпитывалось реальными достижениями. И с высоты нового знания об обоих мирах, Драко признавал: волшебники заслужили свои заколдованные окна. В отличие от магглов, не имеющих и половины силы, доступной им, они не стремились к дальнейшему развитию.       Он практически не встречал новаторов в магическом мире. По этой причине тот же Северус Снейп приравнивался практически к Мерлину зельеварения. И Малфой не исключал, что близкое знакомство с магглорожденной Лили Эванс оставило свой отпечаток на желании зельевара открывать все новые рецепты и экспериментировать с заклинаниями. Магглорожденная Гермиона Грейнджер была лучшей ученицей Хогвартса, великолепной ведьмой с врожденными талантами, готовой познавать новое, старательной, умеющей… как там говорил старик Дамблдор на первом курсе?.. Мыслить логически и не поддаваться панике в ситуациях, когда другим грозит опасность?       Кажется, именно так.       И старик не ошибся. Она и вправду была великолепна. Грейнджер несла в себе свободу, с которой выросла в маггловском мире, она привыкла к настоящим далям за окном, и она привнесла это в магический мир, украсив его, не меняя и не подстраиваясь. Вот почему Драко мог признать сейчас, что её подход к жизни его завораживал. Еще в одиннадцать лет она поняла то, что он смог понять, только превратив собственную жизнь в фарш и слепив всё заново.       Грейнджер снова сделала это. Она снова его обошла во всем. Он мог бы ненавидеть ее за это как раньше.       Но то, что она взрывала внутри него фейерверк, было слишком далеко от ненависти. Чертовски далеко.       В голову Малфоя пришла неожиданная и свежая мысль, так что он крутанулся в кресле и практически сразу вскочил, едва не снеся пузырек с воспоминанием о бездарном сеансе с Лонгботтомом.       Гермиона… она же…       Ме-е-ерлин. Он даже в мыслях называет её по имени. Он вляпался по самое дерьмо.       И он подумает об этом позже.       Сейчас важнее иное: Гермиона была рождена в другом мире. А травму она получила в магическом. Триггеры вполне могли сработать на любое явное проявление волшебства, и играть с этим не стоило, но что, если попробовать дать ей что-то из маггловского мира?       Малфой вышагивал по кабинету, едва замечая, как серая мантия колыхается за ним, задевая стул для посетителей, а небо за заколдованным окном постепенно затягивают облака.       Первым порывом была арт-терапия, но он не встречал у Грейнджер хоть какой-то тяги к искусству, за исключением их воображаемого похода в музей, но и это было его идеей.       Нужно вытащить её ассоциации на поверхность, чтобы понять, как именно она видит свою роль в войне. Драко передернуло, стоило вспомнить, как сильно её сознание сопротивлялось и выталкивало его, как она кричала и плакала, истерически расцарапывая кожу на ладонях, как умоляла его оставить её одну в её безопасном мире.       Малфой чувствовал, словно убивает её, мучает не хуже Беллатрисы, и это убивало его самого. Воспоминание до сих пор было словно отпечатано на обратной стороне его век. Прекрасные волосы Гермионы прилипали к лицу, по которому стекали крупные слезы отчаяния. Она качала головой и просила его отступить.       «Что не так, Гермиона? Постарайся вспомнить, что было в Мэноре? Почему ты не помнишь экзамены, которые сдавали Поттер и Уизли? Смотри на меня, нет, Гермиона, нет, смотри на меня. На меня. Почему ты работаешь в ОМП? Что не так, Гермиона, найди нестыковку. Гермиона? Гермиона, что не так?»       «П-прошу тебя… н-не н-надо!»       Она всхлипывала так сильно, что не могла дышать.       «Много чего не так, и тебе никак этого не изменить, оставь это! Тебе не надо исправлять меня, потому что я не сломана! Я счастлива здесь, слышишь?! Не надо меня исправлять. Я — это я. Просто не с ними… Просто… здесь».       «Вернись к ним, ты нужна им».        Драко тогда старался говорить твердо, отделяя себя доктора от себя мужчины. Пытался хоть на секунду забыть, что погряз в чувствах к своей пациентке.       Она по-прежнему мотала головой и всхлипывала, не желая признавать, что заперта в собственном разуме.       Ой, да нахуй всё.       «Давай же, последний рывок. Вернись… ко мне. Вернись ко мне, если я тебе нужен».       Он сказал это. Он действительно сказал это. Дал ей надежду, что, если она выберется, он будет здесь. Он заберет её, и они попробуют выстроить что-то светлое и сильное, не опираясь на старые сгнившие военные доски.       И будь он проклят, если они не попробуют.       Малфой вырвался из воспоминаний. Его окатило холодной дрожью. Никогда и ни за что он не хотел бы проходить через это снова. Ему даже не нужен был омут памяти, так хорошо он помнил каждое движение и каждое слово Грейнджер. Он должен был ей… И себе.       Он признавался себе открыто. В её выздоровлении у него есть своя выгода.       Он хотел Грейнджер себе.       Сейчас ему нужно было постараться привязать её к новой реальности, менее радужной, чем та, которую выстроила она сама. В этом ему могло помочь что-то, что делало её счастливой в прошлом, но не стало бы триггером сейчас.       Драко ухмыльнулся. Книги.       Конечно. Гермиона Грейнджер и её книги.       Улыбка быстро сползла с лица, когда он осознал, что магические не подойдут. Только маггловская литература.       Закрыв глаза и сосредоточившись на собственном образе в голове, Драко взмахнул палочкой, и темные брюки превратились в маггловские джинсы, а серая мантия — в серое пальто. Малфой наколдовал зеркало и, слегка взлохматив платиновые волосы, убедился, что не очень отличается от обычных магглов, идущих с работы.       Он шагнул в камин и произнес домашний адрес. Столп зеленого пламени выплюнул его в квартире, которая была заполнена дневным светом, что Драко даже счёл слегка противоестественным. Он нечасто бывал дома, в последние месяцы предпочитая оставаться ночевать в кабинете, чтобы быть рядом, если состояние Грейнджер станет нестабильным, что по статистике происходило чаще всего ночью. Казалось удивительным, что большинство меняющих жизнь вещей происходит, когда стемнеет: откровенные разговоры, секс, ссоры.       Квартира выглядела словно чужой, настолько редко Драко видел ее при дневном свете. В последний раз — несколько месяцев назад, когда Грейнджер не впускала его в сознание около трех суток и ему была необходима ментальная перезагрузка.       Решив не тратить время попусту, Драко вышел из дома и направился вниз по улице. Дома он бывал нечасто, но еще реже посещал маггловский Лондон, ограничиваясь прогулкой по соседней улице, но и это не было его любимым времяпровождением.       Память не подвела, и за небольшим семейным магазинчиком с зеленой вывеской располагался неброский книжный, с выставленными на витринах новинками, которые пестрели кричащими названиями по типу «Как удержать мужчину» или «Вся правда о том, как заработать миллион».       Мерлин, и люди ведутся? Возможно, он погорячился в своих рассуждениях о прогрессе простаков. Если люди покупают это, то мир обречен на провал.       Драко зашел в магазин, предварительно еще раз оглядев свое отражение в витрине. Ничем не примечательный маггловский вид, ничего подозрительного.       Над дверью звякнул колокольчик, а Драко окутало ощущением давно забытого уюта. Пахло так, как пахнет только в книжных магазинах, окутанных тихой атмосферой камина, дивана и пледа.       Не имея ни малейшего представления о том, что Грейнджер нравится из литературы, Драко выбрал самую незамысловатую схему поиска: пройтись между стеллажей на предмет чего-нибудь интересного, а если не выйдет, то спросить у маггла за стойкой.       Драко двинулся вдоль полки с надписью «Книги месяца», окидывая взглядом множество цветных не двигающихся картинок на обложках по большей части пустых книг. Серьезно, возможно, существовала какая-то нездоровая корреляция между яркой обложкой и негодной книгой?       Он шел дальше, натыкаясь на новые и новые имена в разделе научной фантастики. Малфой фыркнул, заметив в этом отделе историю о драконах, но даже не замедлил шаг… пока практически не столкнулся с другим посетителем.       Молодая девушка, лет двадцати семи, стояла у стеллажа, склонив голову, и читала какую-то неприметную книгу. Светлые волосы до плеч почти полностью скрывали её лицо, и всё, что было видно Малфою, — это черная футболка с надписью «греши от души».       Девушка подняла голову и взглянула на Драко, который так и замер в опасной близости от неё. Она приподняла бровь, сверкнув ясными голубыми глазами.       — Вы что-то хотели?       Малфой подавил в себе желание развернуться и уйти. И побыстрее.       Он нечасто общался с магглами, и каждый раз это было максимально неловко. Его опыт ограничивался несколькими походами в местный супермаркет и одной поездкой на такси, когда Блейзу зачесалось посетить тайный клуб-ресторан в маггловском Лондоне.       Девушка по-прежнему смотрела на него наполовину настороженно, наполовину насмешливо. По крайней мере, он не производил впечатление сумасшедшего.        — Я… э-э-э… Я ищу книгу.       Её губы дрогнули, словно она сдерживала улыбку.       — Неужели?       Малфой чувствовал себя полным идиотом. Он в книжном, ясно, что он не ищет здесь рыбное поке.       — Да… Она для моей… — Малфой запнулся.       Сумасшедшей пациентки, с которой он переспал внутри её головы и к которой у него, очевидно, чувства, но которая пережила страшнейшие пытки волшебницы, которая является его тетей, а сейчас ему нужна немагическая книга, чтобы привязать ее к этой реальности и заставить заговорить с ним хоть один чертов раз?       Молодец, Малфой. Прям так и скажи.       Он выдавил из себя улыбку.       — Для моей девушки.       Вот так. Он сказал это. Слово текло по его голосовым связкам так легко и правильно, словно много месяцев мечтало обрести свободу. Драко почувствовал полное удовлетворение. У него так давно не было кого-то «его». Только мама и, возможно, Блейз, но она… Она словно была всем, чего он хотел в этом послевоенном мире.       Малфой усмехнулся: будь она рядом и услышь это, легкими телесными повреждениями он бы не отделался. Едва ли она позволит кому-то присваивать её, не обговорив всё и не расставив предварительно по полочкам.       Девушка напротив улыбнулась.       — Я Виктория.       Он выдохнул. Кажется, она не собиралась бежать от него, как от психа, и… Возможно, она даже поможет ему с книгой?       — Я Др-ейк, — нет, она определенно сбежит: он запнулся на собственном имени!       — Приятно познакомиться, Дрейк, — Виктория кивнула. — Что любит читать твоя девушка? Какой-то определенный жанр?       Черт, что там Грейнджер обычно читала в школе?..       — Всё. Ей нравится всё, — Малфой уверенно кивнул, а Виктория засмеялась заливисто и беззлобно.       — Хорошо. А почему книга? Почему не духи? Или, скажем, украшение?       Перед глазами всплыл образ худой и бледной Гермионы с изумрудным ожерельем на шее. Что-то столь пошлое не вязалось с ней, с ее острыми ключицами и тонкими запястьями.       — Она болеет сейчас, очень серьезно, и я хотел бы дать ей немного сил этой книгой, желание бороться, — последние слова он выдохнул значительно тише. Он не любил делиться личным с близкими, а с чужими ему казалось это совершенно невозможным.       Но вот он здесь, рассказывает какой-то незнакомке о том, что его девушка больна.       Лицо Виктории приобрело серьезное выражение. Она скорбно кивнула и на секунду задумалась. Наверное, Малфою следовало подойти к консультанту, а не отвлекать ее от выбора книги, но почему-то она показалось ему той, кто готов выручить другого в любой ситуации. Чем-то она напоминала ему Дафну Гринграсс, мягкую и отзывчивую слизеринку, с которой Блейз провстречался весь пятый курс, пока их с Пэнси страсть не снесла всё на своем пути. Как сложилась жизнь Дафны после войны, он не знал.       Тут Виктория развернулась, и Драко впервые заметил за её спиной коляску со спящим в ней кудрявым светловолосым мальчиком. Виктория аккуратно откатила ее дальше по проходу и махнула Драко рукой, чтобы он следовал за ней. Поймав его взгляд, она улыбнулась и с иронией, в которой, впрочем, преобладала гордость, прошептала:       — Это Тим, мой сын. Он помогает мне выбирать книги, пока это чрезвычайно увлекательное для трехлетки занятие не сменяется дневным сном.       Малфой кивнул. Он понятия не имел, как разговаривать с ней — или с кем-либо другим — о детях. Он вообще с ними практически не пересекался. Всё, что он знал о детях, ограничивалось былой необходимостью заиметь наследника до двадцатипятилетия, но и это больше не имело значения.       Виктория двинулась вглубь стеллажей и стала перебирать книги, бормоча что-то себе под нос. Малфой вздохнул с облегчением: сам бы он ни за что в этом не разобрался. Скорее всего, бродил бы по магазину, не решаясь попросить помощи у магглов, пока не умер бы от старости в одном из отделов.       — Тебе нужна вот эта книга, — наконец уверенно сказала Виктория и протянула Драко небольшую книжку. На обложке детским почерком было выведено разноцветное название «Оскар и Розовая Дама». Драко нахмурился.       — Это история любви?       На секунду Виктория замерла, а после засмеялась, откинув голову назад.       — О Боже, нет. Нет, конечно. Это история о смертельно больном мальчике, которому осталось жить несколько дней. В эти несколько дней он приходит к истинам, к которыми не всегда приходят даже взрослые… — она грустно улыбнулась и бросила взгляд вдоль полок, словно вспоминала что-то важное для неё. — Но перед лицом смерти мы все взрослые, не так ли?       Виктория вновь посмотрела на Драко, и её глаза стали настолько серьезными, что на секунду он подумал, что она знает, кто он такой и через что прошел. Он кивнул.       — Спасибо, Виктория, — его благодарность была искренней.       Обычно люди не то чтобы хотели помочь ему, да и сам он редко позволял им. Но в мире магглов это оказалось гораздо легче. Никто здесь не знал его как бывшего Пожирателя Смерти — для них он был не более чем чудаковатым парнем с татуировкой змеи и черепа на предплечье.       — Удачи, Дрейк, — мягко произнесла Виктория и отвернулась к коляске. ***       Драко надеялся, что она спит. Он планировал оставить книгу на тумбочке и только завтра поинтересоваться, читала ли она её. Но Драко и везение свели, казалось, лишь мимолетное знакомство, поэтому тяжело больная Гермиона, пребывающая в забытьи почти по двадцать часов в сутки, когда он вошел в её палату, конечно же, не спала.       Она полусидела в кровати, сжимая и разжимая простынь. Повернулась на звук его шагов, и рука на мгновение скомкала простынь еще сильнее… но хватка почти сразу ослабла.       Драко поймал осмысленный взгляд, в котором читались неуверенность и растерянность напополам с затаенной печалью. Гермиона не любила эту реальность. Драко понимал её в какой-то степени. Тот мир был построен ею, он был таким, каким она хотела его видеть, а значит, не мог её разочаровать.       Этот же был для неё чужд и опасен. Минное поле. И люди, и слова, и события здесь были минами для неё. Одно неловкое движение — и разорвет на куски, так, что не собрать.       Но ведь поэтому Драко здесь, не так ли? Поэтому держит в руках нелепую книжку с глупым названием. Он будет бороться за неё, ведь эта реальность — та, где они могли бы попробовать.       Эти мысли подтолкнули его вперед к её кровати.       — Грейнджер, — медленно произнес он и вдруг осознал, что с момента её пробуждения впервые остался наедине с ней. Обычно у её постели дежурили Уизли или Поттеры, а когда не было их, приходили медбратья или обслуживающий персонал.       Только не сейчас. Сейчас они были здесь одни.       Драко присел рядом с ней и внимательно вгляделся в её лицо. Оно по-прежнему полнилось неуверенностью, но также Драко видел в её глазах проблеск чего-то, что было знакомо ему еще со школы.       Интерес?       Нет. Скорее, она пыталась разгадать его, поставить на полку своих классификаций. Что же, если это было так, то она была не единственной, кто переписывал их образы по новой. Драко делал то же самое. Он хотел бы знать, всегда ли она была такой или кома изменила её? И если всегда, то как мог Драко пропустить это в школе?       Ещё в Хогвартсе он нездорово увлекся ею. Какое-то время убеждал себя, что просто изучает врага — она ведь грязнокровка, не так ли? Потом он убеждал себя, что это из-за ее принадлежности к Золотому Трио. Потом он просто перестал анализировать и начал наблюдать за ней издалека.       А потом пришёл шестой курс, и всё эфемерное, светлое и чистое смыло чудовищным кошмаром его задания. Но когда-то, он помнил, она заставляла его кровь гореть, и для него, выросшего в условиях прохладной привязанности отца, в мерзлом Мэноре среди друзей, привыкших к ледяным маскам, этот огонь в крови был практически наркотиком.       И всё же он не знал её, не мог знать тогда. Но сейчас они оба здесь.       Нет никакого сраного Поттера и никого из который-ты-по-счёту Уизли — чертовски чудесный де…       Его размышления прервало мягкое касание. Малфой резко опустил голову, уже зная, что Гермиона дотронулась до него, но желая увидеть собственными глазами. Он замер. Её пальцы скользнули вдоль его ладони и добрались до края книги.       Драко мог бы проследить ее движение по памяти, даже если бы не видел, где она трогает его. Кожа словно горела под ее робкими прикосновениями. Он усмехнулся. Было приятно вновь почувствовать себя тринадцатилеткой, для которого прикосновение девушки — событие целого дня.       Она вопросительно приподняла бровь.       — Да, я принес тебе книгу.       Гермиона задумчиво кивнула, забирая ее из протянутой руки. Тонкие пальцы любовно коснулись нелепой несерьезной обложки, и впервые Драко понял, что ее привязанность к книгам — ценнейший ресурс и для нее, и для него. Литература — маленькая тропа, способная привести Гермиону к здоровой себе. Он купит ей столько книг, сколько она захочет.       Она открыла первую страницу и пробежалась глазами по аннотации. Подобие улыбки скользнуло по её лицу, но эта улыбка была еще слишком далека от той, которую он наблюдал, когда они гуляли в парке в другой реальности.       — Ты молчишь, — Драко хотел разрешить этот вопрос немедленно. Её неустойчивое состояние было опасным для психики, но плодотворным для работы с более пластичным сейчас мозгом.       Гермиона отвернулась от него и уставилась на край тумбы, на которой стоял неброский, но ещё живой и яркий букет от одного из её друзей.       — Ты можешь говорить? — Драко спросил чуть громче, внимательно следя за ее реакцией, но Гермиона продолжала молча разглядывать тумбу, словно не замечая его.       Он понял, что её молчание — не та тема, к которой она готова. Хорошо. Сегодня они и так сделали большой шаг вперёд.       Решив дать ей время, Драко приподнялся, но вдруг заметил движение со стороны неподвижной до этого времени Гермионы.       Она коснулась его пальцев кончиками своих и прижала книгу к груди, словно не было ничего дороже в целом мире для неё.       Она благодарила.       На душе Драко стало легче. Это был правильный выбор. И кажется, впервые за извращенно долгий промежуток времени он знал, какое будущее мог бы иметь.       Главным оставалось лишь верно подобрать ключ к нему.