Однажды в августе

      Их под громкие протесты Армена выписывают через три дня. Дольше Сашка просто не может вытерпеть. У Всеволода Алексеевича от одного вида больничных стен начинает скакать сахар. Сам здешний воздух, кажется, действует на него разрушительно — того и жди нового приступа астмы, несмотря на все примочки и уколы. Сама Сашка уже ходит, хотя и не без боли. Синяк, покрывающий левую ногу выше колена, из почти чёрного стал тёмно-лиловым.       За вещами они так никого и не послали, поэтому смотрятся теперь крайне живописно: Всеволод Алексеевич в своём домашнем наряде и кроссовках и повисшая у него локте Сашка в футболке цвета хаки и больничных штанах (её собственные изорваны и никуда не годятся). У крыльца их ждёт такси.       Входная дверь действительно не заперта. Но кому здесь, почти в лесу, придёт в голову лезть в чужой дом? Войдя, Сашка сразу берётся за дело. За время, что их с Тумановым не было, в доме успела скопиться пыль; в раковине осталась грязная посуда. А ещё надо бы что-нибудь приготовить, а то сокровище уже приглядывается к забытому в вазочке на столе печенью, которое, конечно, безобиднее обычного магазинного, но после больничной диеты и оно пользы не сделает.       Тут же обнаруживается проблема. Всеволод Алексеевич не даёт ей ничего делать. Отбирает тряпку, сам лезет к посуде, чего с роду не делал. А ему бы лучше прилечь. Он рассеянный; видно, что устал, что больница его вымотала. Но не скажешь же ведь ничего против! Да и Сашке, чего скрывать, приятно. Заботливый Всеволод Алексеевич — отдельный вид искусства. Аргументирует он это добровольное мученичество тем, что она, видите ли, болеет. Про то, что сам вчера после нежданно нагрянувшего приступа лежал в полуобморочном состоянии, конечно, не вспоминает.       Отвоевав-таки уговорами право делать хоть что-нибудь самой, Сашка садится чистить тыкву. Если её, нарезанную дольками, запечь, будет довольно вкусно и, что главное, безвредно. Всеволод Алексеевич устраивается напротив, печальный и задумчивый.       — Страшно быть одному… — вздыхает он, возвращая на место выпавшую из миски дольку. — Мне раньше казалось, что это никогда не произойдёт, что всю жизнь придётся провести в окружении свиты, а вот оно как вышло.       — Всеволод Алексеевич, — жалобно стонет Сашка, — ну разве вы один? Я никуда больше не денусь, обещаю. И на почту вместе будем ходить. Это, как оказалось, — не самое безопасное место в городе. Всё хорошо, я здесь, с вами.       — Я не про то, я не про сейчас… Так, вообще рассуждаю. Даже нет, страшно не знать, когда это одиночество закончится и закончится ли вообще. — Он вдруг берёт её за руку, сверлит прозрачным взглядом. — Ты ведь мне очень нужна, девочка. Я без тебя не смогу. Свалюсь от гипогликемии, задохнусь ночью или просто упаду головой об косяк и подохну. Я сейчас это как никогда понимаю.       — Так. — Нож по самую ручку входит в разнесчастное рыжее тело тыквы и остаётся там. — Всеволод Алексеевич, отвлекитесь-ка на минуту от своих рассуждений. Принесите миску, пожалуйста, она на шкафу стоит, я не дотягиваюсь. Спасибо.       Потом Сашка посылает Туманова в сад за петрушкой, тот смотрит как-то странно, но идёт. Сама ковыляет к дальнему кухонному ящику. Там, в три пакета обёрнутая, лежит коробка с травами и специями. Вся эта роскошь востока легко может спровоцировать у Всеволода Алексеевича приступ, поэтому хранится так далеко. Но она же помогает разнообразить его небогатый вкусами рацион.       По щекам вот-вот готовы побежать слёзы, но она держится. До ночи остаётся не так долго, а тогда за положенной сигаретой можно и пореветь вдоволь. А сейчас надо держаться.       И ножик надо как-то доставать. Сашка решает не мучиться и просто разрезать тыкву. Надавливает на ручку, и кончик ножа выходит с обратной стороны. Прямо в Сашкин палец выходит. И она, тихо матерясь, как в тумане, хромает к раковине. За этим её застаёт Туманов.       — Саша, Сашенька! — Большие, тёплые, надёжные руки, опустив на стол букетик зелени, берут её за плечи. — Ты что? Да я ж дурак старый, я ж из ничего проблему делаю. Ну, что ты? Сашенька, прости меня…       Слёзы всё-таки вырывались наружу. Сашка рыдает, подставляя руку под ледяную струю. Всеволод Алексеевич мягко разворачивает её лицом к себе, и она, не дожидаясь приглашения, бесцеремонно утыкается ему в грудь. Шум воды заглушает всхлипы. Он гладит её по спине, по рукам, носом зарывается в короткие волосы на макушке. И Сашка всё готова отдать, чтобы навсегда остаться так стоять, застыв в его объятиях.       — Ну, ну, девочка, — шепчет он. — Опять я тебя не уберёг. Что такое? Палец? Сейчас клеем медицинским зальём, пластырем заклеим, и всё.       — Нельзя пластырь на клей, — по старой медицинской привычке выдаёт Сашка. — И вообще это я вас должна беречь, забыли? — Она резко запрокидывает голову, натыкаясь на его внимательный взгляд. Желание плакать мгновенно улетучивается. — Вы — господин артист, я — Тётя Доктор. Забыли?       — Всё намного проще, Сашенька. Я — мужчина, ты — женщина, — говорит Туманов и, бережно взяв её руку, целует уколотый палец. — Этого я не забуду, а всё остальное — чистой воды условности.       Он немного отодвигается и, склонившись, уверенно касается её влажных, ещё подрагивающих от недавних слёз губ. На тело обрушивается волна жара, ноги перестают слушаться, и Сашка почти повисает на его шее. Всеволод Алексеевич смеётся и уводит Сашку в сторону, давая возможность опереться спиной о так удачно расположившийся напротив холодильник. Поцелуи Всеволода Алексеевича становятся другими, — Сашка никогда не могла бы описать, в чём тут разница, но она точно есть, — рука с талии спускается ниже, касаясь бёдра, отчего Сашка слегка морщится.       — Больно?.. — Он реагирует мгновенно.       — Нет, — врёт она. Но разве ж его обманешь? Народный эмпат России уже всё понял и теперь ведёт её в спальню. Творческие эксперименты придётся отложить до лучших времён. Зато бессмертная классика всегда в их распоряжении. В этом его никому не превзойти, и даже самый грубый инструмент под ласковыми, уверенными пальцами маэстро Туманова поёт сладко и завораживающе, точно скрипка Страдивари.