обещание

Джено обещает, что никогда не будет показывать свою любовь Джемину, обещает, что их отношения никогда не переступят грань дружеских, обещает, что никогда не влюбится. Это все во благо их двоих, потому что они все еще так молоды, и впереди их ждет огромное светлое будущее, а их чувства ни в коем случае не должны стать ему преградой. Но это так мучительно больно: притворяться друзьями, когда на деле у тебя в груди бешено бьется сердце от одной лишь мысли о любимом человеке — о человеке, которого с трудом можно назвать другом, потому что он намного важнее, чем просто друг. Смотреть, но не быть способным прикоснуться так, как хочется. Говорить, но не быть способным сказать то, что действительно подразумеваешь. Касаться, но не быть способным дотронуться до души. Джено каждый раз удивляется тому, как легко Джемин ведет себя на камерах, словно бы ему скрывать свои чувства вовсе не составляет труда. В какой-то момент Джено даже начинает думать, что, быть может, его чувства не взаимны, но после вспоминает джеминовы слова, которые он произнес уже давно: «Джено, я тебя люблю так сильно, что готов запереть свои чувства крепко-накрепко в своем сердце, никогда не выпуская их наружу». Сердце Джено каждый божий день болит за них двоих, но он этого никогда не покажет, будет держать в себе, лишь изредка кидая взгляды на Джемина и отправляя дежурные улыбки на камеру. Джено даже радуется, когда узнает слухи о том, что Джемин встречается с какой-то девушкой из каста дорамы, в которой он снимался, ведь он думает, что так будет проще отпустить любую оставшуюся надежду, но ошибается. Джено ошибается во всем, что не касается Джемина: в отрепетированных до идеала движениях, в самых привычных, выученных в детстве словах и в своих эмоциях. Но точно знает, что его сердце отдает удары лишь затем, чтобы на следующий день глаза Джено были способны вновь увидеть Джемина, чтобы они вдвоем могли вновь обменяться привычными приветствиями и продолжили притворяться друзьями, как бы сложно это ни было для них двоих. Ко всему постепенно начинаешь привыкать. Даже к ноющей боли в груди в конце концов можно привыкнуть. Джено учится мириться со своими чувствами — получается плохо, потому что Джемин всегда рядом, и каждая попытка Джено оканчивается провалом, потому что он не в силах сдержать улыбку при виде Джемина, потому что его сердце рвется в пляс, а руки сами по себе тянутся к джеминовым ладоням. — Пожалуйста, больше так не делай, — произнес однажды Джемин, когда Джено в очередной раз загляделся на него на каком-то шоу, — кто-то может заподозрить. Он тогда не договаривает, что ему от этих дженовых взглядов самому становится сложнее себя контролировать, но Джено понимает это без слов. Находиться им двоим рядом — все равно, что сразу давать чистосердечное. Но все возможные и невозможные обстоятельства сводят их вместе вновь и вновь. — Хорошо, — ответил тогда Джено, отводят взгляд в сторону и прикусывая губу до крови от досады. Джено понемногу ломается. Это видно и в его чертах лица, и в движениях, и в эмоциях, и даже в словах. Интересно, что случится, когда Джено окончательно надломится? \ — Можно тебя хотя бы обнять, как мы это делали до всего этого? — тихонько однажды просит Джено, когда остается наедине с Джемином. Без камер. Без менеджеров. Без мемберов. Без лишних слов. — Ты ведь помнишь, как нам тогда казалось, что вместе мы сможем свернуть любую гору? Джемин почти неслышно усмехается, а Джено в ответ улыбается, глядя на задумчивое джеминово лицо, понимая, что он дает немое разрешение. — Это было так давно, — отвечает Джемин еще тише Джено, будто делится вселенской тайной, — что почти неправда. Джено неуверенно тянется к Джемину и головой льнет к его плечу, устраивается на нем и смотрит на пустую стену, обхватывая джеминову руку так, как он не делал уже слишком давно, чтобы даже точно вспомнить. — Да уж, — произносит Джено, проваливаясь в сон после утомительного дня прямо на джеминовом плече, — почти неправда. Джено так сильно хочется вернуться в те времена, когда все на свете было куда проще, когда чувства не разрывали его грудь, когда Джемин мог спокойно держать его за руку, и они бы вдвоем бесконечно долго смеялись, разговаривая обо всем на свете. Но понимает, что это невозможно, потому что пути назад нет, потому что они дали друг другу обещание — не ломать все то, чего они добились тяжелым трудом. Но что если это самое обещание в конце концов их и сломает? \ Один из привычно-монотонных дней для Джено становится почти роковым. Все происходит крайне быстро, почти мгновенно: вот он чувствует невыносимую боль в лодыжке, падает, а в следующие секунды перед глазами все темнеет, и он лишь слышит неразборчивые знакомые голоса, среди которых слишком четко выделяется один столь знакомый, который Джено не может спутать ни с чьим другим. Все это происходит так скоро, что от ощущений он просто отключается, напоследок слыша родным голосом: «Джено, ну же, очнись! Джено!». Следующее, что он помнит, — это ослепительно белоснежный потолок. Джено щурится от слишком яркого света и старается припомнить, что же произошло. Осторожно приподнимаясь на локтях, он осматривается по сторонам и понимает, что находится в больничной палате, и в этот момент в его голове возникают смутные воспоминания произошедшего: острая боль, обеспокоенные выкрики и чьи-то невозможно теплые прикосновения. Джено откидывает одеяло и видит собственную ногу в гипсе. Первым делом в его голове проносится: «Да как же я теперь танцевать буду?!». Вторым делом: «Да что же все-таки произошло?». Третьим: «Вот же чертовщина». Он неровно выдыхает, когда в его палату кто-то заходит. — Ли Джено, вы наконец-то очнулись, — его одаривает широченной улыбкой миловидная еще совсем юная медсестра, а после как-то сумбурно лепечет: — Я, наверное, позову доктора, хорошо? Не нужно только напрягаться, ладно? Все будет в порядке! А после, находясь уже у самого выхода, она оборачивается и смущенно спрашивает: — Оставите мне потом ваш автограф, пожалуйста, просто я ваша фанатка. И после этих слов она вылетает из палаты прежде, чем Джено успевает что-то ответить. Он неловко потирает затылок и вновь оглядывает свою забинтованную ногу. Как же я так умудрился, ругает себя мысленно Джено, а после направляет взгляд на окно, за которым постепенно заливается цветами лесных пожаров закат, и он выпадает из реальности, наблюдая за плывущими облаками и солнечными лучами, пробивающимися сквозь них. — Добрый день! — вырывают из мыслей Джено непонятно через сколько времени, счет которого он слегка потерял. — Я ваш доктор. Как вы себя чувствуете? Джено отрывает взгляд от окна, отвечая: — Нормально, — вновь глядит на свою ногу и добавляет: — я смогу танцевать, так ведь? — Пока еще говорить рано, — отвечают ему, тепло улыбаясь, а у Джено внутри что-то екает, — но при правильном уходе все должно быть нормально, все не так серьезно, как могло быть. — Хорошо, спасибо, — хмурится он, закусывая губу, понимая, что, возможно, ему больше никогда не получится вновь танцевать, как прежде. Джено фоном слышит отдаленные быстрые шаги, когда смотрит в окно, за которым уже догорает закат своими самыми яркими красками. В этот же миг в палату заносится, подобно летнему ветру, Джемин. А у Джено, глядя на него, почему-то замирает сердце и вдохнуть он тоже не может. Они смотрят друг на друга. Джемин — запыхавшийся, растрепанный в своей домашней одежде. Джено — бледный, потухший и сломанный пополам. — Джемин, стой, — залетает следом за ним в палату менеджер и сурово на него глядит, — ему нужно отдыхать, ещё успеете увидеть друг друга! Джемин растерянно смотрит на Джено, не отрывая взгляда, в тщетных попытках отдышаться. Тот понимает, что Джемину есть, что сказать, но разве они могут нарушить свое обещание? Что тогда случится? Джено думается, что Джемину следует сейчас же уйти, но сердце кричит о том, чтобы он остался. — Думаю, мы можем оставить их наедине, состояние Джено нормальное, — произносит вскоре доктор, глядя сначала на запыхавшегося Джемина, а затем на растерянного Джено, — думаю, им есть, что друг другу сказать. Менеджер цокает языком, покидая палату, следом за ним выходит доктор, на которого Джемин мимолетно взглядывает и произносит тихое «спасибо». В палате они остаются один на один. Джемин неловко переминается с ноги на ногу, а Джено глядит куда-то в пол. Он так спешил, а теперь просто молчит, проносится в мыслях у Джено. Что его останавливает? Он искренне не знает. Джемин, наконец, двигается с места и осторожно садится на край кровати, глядя на Джено, его растрепанные темные отросшие волосы и острые скулы. — Вот же ты придурок, — говорит Джемин, и по его лицу можно легко понять, насколько сильные эмоции переполняют его в этот самый момент, — подвернул ногу, грохнулся, ударился головой и упал в обморок. Всех нас перепугал! Джемин хмурится, глядя на Джено, и осторожно берет его руку в свои ладони, словно бы он сделан из хрупкого хрусталя. Когда они в последний раз были такими — откровенными? Они друг другу толком даже ничего не сказали, но уже понимают, что на душе: сколько невысказанных слов, сколько неозвученных признаний, сколько болезненных эмоций. Джено больно смотреть на такого Джемина: испуганного, явно уставшего от недосыпа и неуверенного. Ему кажется, если дунет ветер, то Джемин улетит вместе с ним, словно бы он ненастоящий. Странно. Последние лучи солнца на его лице играют золотыми отблесками. Джено видит Джемина таким впервые и ломается окончательно и бесповоротно. — Прости, Джемин, прости, — шепчет Джено сквозь накатывающиеся слезы, утыкаясь Джемину в плечо, крепче хватаясь за него, чтобы прижать ближе, — я не могу представить свою жизнь без тебя, как бы сильно не старался, потому что мне от этого так невероятно больно. Джено не упоминает, что эта боль каждый раз съедает его изнутри. Он старается взять себя в руки, но накопившиеся за долгое время эмоции не отпускают, заставляя его проливать горькие слезы. Джено подвел Джемина. Джено так чертовски сильно его любит, что не может даже на секунду представить свою жизнь без него. И даже одна лишь такая мысль ранит его слишком глубоко, не позволяя ему больше дышать, потому что в горле становится ком. — Прости, Джемин-а, но я не могу любить тебя, как просто друга, потому что для меня ты намного важнее, чем просто друг, — произносит он в тщетных попытках остановить поток безудержно льющихся слез, вытирая их ладонями, — ты — мой целый мир, ты — моя цель существования, Джемин. Джено смутно замечает в Джеминовых глазах застывшие слезы. — Нет, Джено, это ты прости меня, — он произносит это как можно спокойнее, но по его лицу видно, что в душе у него бушует самый настоящий ураган эмоций, — я просил о невозможном. Джемин не может больше видеть, как страдает Джено, потому что он тоже его целый мир и единственная цель существования. Может, эта связь образовалась между ними, когда они впервые встретились на прослушиваниях и неловко поздоровались друг с другом, потому что лишь они вдвоем стояли в одиночестве; а может, после, когда они проводили целые дни вместе, репетируя одни и те же движения до упаду, а затем шли вместе уставшие домой, по пути обязательно покупая токпокки в одном из уличных магазинчиков; хотя, может, эта связь образовалась еще раньше — задолго до их рождения — в тот самый момент, когда в безграничном космосе образовывалось бесчисленное количество звезд, планет и галактик. Джемин уверен, что эта связь оплела их двоих накрепко красной нитью, и как бы далеко не расходились, где бы не оказались, что бы ни чувствовали, они все равно в конечном итоге окажутся вновь лицом к лицу, потому что являются неразрывным целым. — Я не хочу, чтобы все это продолжалось, — произносит Джемин, и его голос надламывается, по его щекам начинают бежать слезы, которые он тут же смущенно вытирает, но за ними бегут еще более горькие, поэтому Джемин закрывает лицо, ладонями, чтобы Джено не видел его таким переломанным, — не хочу, чтобы было так больно. Джено прекрасно понимает, о какой боли говорит Джемин: она совсем не физическая, потому ест тебя изнутри не поражая органов, — она пожирает твои чувства, эмоции, надежды и все то светлое, что остается у человека с детского возраста. Потому он берет джеминовы ладони в свои, открывая его лицо. Джено чуть ли не впервые видит Джемина плачущим, и понимает, что лишь с ним одним Джемин всегда мог показать свои неподдельные эмоции, потому что роднее для него никого в мире нет, как бы они вдвоем не старались стереть эту связь. — Ты уверен? — спрашивает Джено, хмурясь. Что тогда будет с ними двоими, если они нарушат свое обещание? Как же все старания, которые они проделали до этого момента? Разве возможно такое, что они будут действительно счастливы, если не сдержат обещание, которое следует за ними всюду тяжелым грузом, мрачным напоминанием? — Конечно, — отвечает Джемин, и его лицо озаряет несмелая улыбка, от которой в дженовой груди заходится сердце, — потому что я люблю тебя. Джено не верит своим ушам, глядя на Джемина непонимающими глазами, заливаясь румянцем по самые уши. Ему от этих слов хочется кричать, плакать и бесконечно долго смеяться, но выходит лишь облегченно выдохнуть, а следом улыбнуться в ответ Джемину и произнести: — Я тоже тебя люблю, — Джено не может ни на чем сосредоточиться кроме ослепительной джеминовой улыбки, поэтому лишь добавляет еще раз самое искреннее: — люблю тебя. А после вновь крепко-крепко обнимает Джемина, как он делал это раньше, вдыхает родной запах и слышит стук его сердца, понимая, что наконец-то он в порядке, несмотря ни на что. Потому что рядом Джемин, и он способен его обнимать, способен ощущать его тепло, способен его любить безо всяких преград, которые они сами для себя и создали, потому что слишком боялись последствий собственных чувств. Но последствия оказались ничем по сравнению с тем отчаянным чувством опустошения, которое поселилось у них в душах из-за глупых обещаний, ведь никому не под силу уничтожить что-то столь ценное, как их связь.