Зажигать

Ты снилась мне беременной, и вот, Проживши столько лет с тобой в разлуке, Я чувствовал вину свою, и руки, Ощупывая с радостью живот, На практике нашаривали брюки И выключатель… И. Бродский

       — Ну прекрати! Хватит снимать, — с улыбкой корит Аня, накрывая большой живот руками, будто надеясь спрятать его от камеры.        — Пускай будет. Чтобы было, что вспомнить потом, — с серьезным лицом объясняет Величук и прижимается щетинистой щекой к животу, чувствуя, как ребёнок внутри толкается, приветствуя его или негодуя.        — Некогда вспоминать будет, — смеётся в ответ Анна и ерошит волосы на голове мужа.        — Найдём время, — заверяет её Пётр и выключает запись.        Величук резко садится на кровати, учащенное дыхание застревает в горле. Голос жены всё ещё звучит в ушах, но глаза выхватывают из темноты очертания спальни, не его деревенской, городской. Другой жизни.        Он старается не смотреть на соседнюю подушку.        Это сон.        Воспоминания заняли всю подкорку его памяти, терзая его даже по ночам. Он никак не может отпустить их от себя. Всё ещё не может.        Садится, обхватив руками голову.        У судьбы скверное чувство юмора. Спасатель не смог спасти самое дорогое. Так нелепо, что хочется плакать. Не осталось ничего, кроме жалости в глазах окружающих да могилы на кладбище недалеко от города. И пепелище родного дома далеко в лесу.        — Петь? — прохладная ладонь осторожно опускается на плечо. — Опять сон?        И Катя.        Он виновато смотрит и накрывает её ладошку своей.        — Да. Ложись спать.        — Прекращай геройствовать, ты не на работе. Пойдём на кухню.        Катя на Анну совсем не похожа.        Величук покорно поднимается и идёт следом, не высвобождая руки из полудетской хватки, знает, что всё равно придётся слушаться. Чайник тихо и уютно шуршит, отливая мягкой синей подсветкой. Величук наблюдает за мельтешением Соколовой по кухне из-под прикрытых век. Торопливая, шустрая, слегка неуклюжая — Пётр ловит соскальзывающую со стола банку кофе и ставит на место — Катя почему-то смотрится на кухне гармонично, словно для этого места родилась. Чтобы чайник чуть подкрашивал ей волосы синевой, бликуя на оконное стекло, чтобы банки с кофе и сахарницы падали со стола, чтобы сотня пакетиков с чаем появлялась незаметно, сама собой, и обязательно в её порядке: мятный, смородиновый, чабрец, бергамот. И за окном весна. Её любимое время года. Вписалась в эту картину, теперь даже границ её и этой квартиры не разобрать. Катя до сих пор не верит в смерть Максима, хотя это было почти год назад.        — Петь? — Катя проводит ладонью по отросшей щетине, кажется, он немного задремал, пододвигает чашку с травяным отваром. Всего понемножку: мята, смородина, немного имбиря.        Аня никогда не называла его так.        — Пей, — Катя садится на соседний стул, берёт его за руку, он думает, что у неё короткая пижама и наверняка замёрзли ноги на холодном полу.        — Всё уже хорошо, — ободряюще пытается улыбнуться, только вот он пока только учится улыбаться заново. Катя понятливая, кивает. Но за тем, чтобы чай был выпит, следит внимательно.        Катя верит, что скоро наступит лето и всё станет круто лучше, чем было, верит в то, что травы успокаивают нервы и в то, что Максим погиб не напрасно. Катя верит в то, что сможет вырвать Петра из когтей хищника более опасного, уже забравшего одного из тех, кто был ей дорог. Величук верит в то, что когда-нибудь снова сможет стать живым.        Они сидят, погасив свет, молча наблюдая за тем, как солнце медленно смущает полоску горизонта напротив окна. Пётр замечает в волосах у Кати всполохи нового дня и встаёт. Он чувствует себя ответственным за эту девчонку, что так отчаянно тянет его со дна прожитой жизни, хочет вернуть его, как он сам никогда не хотел, а потому берёт Катю за руку и ведёт в спальню.        — Давай спать.        — Тихого утра, — повторяет Катя привычную фразу и утыкается носом ему в бок.        — Тихого утра.        Величук смотрит на небо сквозь жалюзи и думает о том, что, пожалуй, мог бы успеть вывести Анну, в крайнем случае — остаться с ней, что…        — Отпусти их, — тихо произносит Катя; она знает, что он до сих пор не спит. — Не держи их. Им тоже тяжело.        Анна у окна молча улыбается. Он не отвечает.        — Не уходи к ним в тень и сумрак, хорошо? Я боюсь спать одна в темноте.        — Не уйду, — тяжелая рука ложится ей на живот и подтягивает ближе к себе. Пётр утыкается лбом в тёмную макушку, прикрывая глаза.        Аня тихо растворяется в лучах рассветных сумерек.