red sign

— Не трогай здесь ничего, — резко говорит Сэрим, когда Хёнджун осторожно тянется к кружке на небольшом столике рядом с диваном. — Не твоё. Хёнджун неловко убирает руку в растянутый карман своей оранжевой толстовки и опускает голову — как будто его собираются ругать сейчас и он полностью готов выслушать абсолютно всё, потому что действительно нашкодил. Сэрим обходит его, лишь слегка задевая плечом, от чего Хёнджуна немного потряхивает — растерянный взгляд вслед и ни слова больше. Сэрим что-то пытается сделать на кухне. Хёнджун вообще не совсем понимает, почему оказался именно в этой квартире и почему его не оттолкнула неприветливость хозяина — даже если квартплата слишком мала, вряд ли любой адекватный человек согласился бы платить за проживание с таким, как Пак Сэрим. Он сложный, ещё сложнее одного из хёнджуновских друзей — Вонджина — тот хоть и болтливый товарищ, сующий свой нос во все возможные чужие дела, но с такими тараканами в своей голове, что с ним посоревноваться даже Сэрим не сможет. Хёнджун невольно проводит параллели, рассматривая идеально вымытый, почти поблёскивающий от чистоты стеклянный столик в своей новой комнате, с одним единственным пятном от дна кружки, и не понимает. Почему он всё ещё здесь. Сэрим с ним почти не разговаривает, когда помогает втащить тяжёлые чемоданы на порог квартиры; не разговаривает вообще, пока Хёнджун едва слышно передвигается по квартире и разбирает свои вещи. Сэрим снова подаёт голос только тогда, когда хёнджуновские пальцы касаются стёртой дверной ручки в неизвестную Сону комнату. — Не заходи туда, — Сэрим хмурится и впервые за несколько часов ощущает прилив вины из-за того, что так груб с новым сожителем. Хоть его и не просили заезжать, а самого Сэрима не просили сдавать часть квартиры, это не повод так срываться. — Пожалуйста. Хёнджун заламывает пальцы, не зная, куда себя деть от чужой строгости — он вроде привык со всеми уживаться и быть тихим, когда это нужно, даже в универской общаге ему как-то раз дали шуточную награду за самого приспосабливаемого к условиям человека, но в данный момент времени это не значило ровным счётом ничего. Он осторожно кивает, но от двери не отходит, с интересом её рассматривая — какие-то специфические зарубы вдоль древесного узора и неглубокие царапины. Очень странно. — Там моя студия, — совершенно внезапно говорит Пак пару часов спустя от инцидента, когда оба сидят на небольшой кухне и пытаются поужинать каждый своей едой. — Я очень боюсь, что могут какие-то материалы удалиться, если не туда нажмёшь, а у меня всё на вес золота. — Я бы не стал трогать твой компьютер, мы же буквально утром познакомились, — резонно; честно; отчасти резко. По-сэримовски. Хёнджун впитывает чужую манеру общения за сумасшедше маленькое количество времени и включает самонастроенный защитный механизм на благо собственного существования. — Это хорошо, значит, ты уже не дурак. Единогласное фырчание сливается в один звук и оба, Хёнджун и Сэрим, продолжают молча ковыряться в своих тарелках. Притрагиваться к еде, как назло, не хочется. Хёнджуну хочется предупредить Сэрима о том, что у него есть привычка разговаривать во сне — и громко — но потом думает, что двери и стены в квартире достаточно толстые, чтобы избежать недопониманий. В первую ночь Сон даже не слышит, как старший передвигается по квартире — только видит полоску света под закрытой дверью и бесконечно мелькающую туда-сюда тонкую тень. В первый раз для Хёнджуна становится интересна чужая тень, ведь обычно она более тёмная на фоне яркого света, а сейчас еле-еле заметна. За этими мыслями Хёнджуна вырубает, но спит он крайне беспокойно. Кровь стекает по стенам и капает на пол — в носу ужасный железный запах и на языке такой же привкус. Хёнджун смотрит на свои руки и те не отличаются цветовой гаммой от вязкой жидкости вокруг. Он слишком быстро понимает, что это сон и нарочно роняет себе на ногу стеклянный столик, который самым первым заметил, едва зайдя в эту квартиру. Сэрим успевает перехватить его за секунду до падения и откинуть обратно на своё место. — Сломаешь ногу здесь — и в реальности она окажется тоже сломанной, — спокойно говорит он, обтирая руки о тёмные джинсы. — Лучше точно так же не касайся здесь ничего. Хёнджуну хочется топнуть ногой и сложить руки на груди, словно маленькому ребёнку — даже во сне этот хён не разрешает делать элементарные вещи, расставив многочисленные правила на каждом шагу. Но Сэрим точно знает, что делает, потому что уже методично стирает кровяные подтёки со стен влажной тряпкой. И хотя разводы всё равно остаются, основная масса всё-таки убирается. — Ты поймёшь со временем, Хёнджун-а, — оборачивается Пак и едва заметно кивает в подтверждение своим же словам. — А пока что просто ничего не трогай. Хёнджун поднимает ладони чуть выше, позволяя растянутым рукавам толстовки чуть скатиться к локтям — все пальцы в подсохших кровавых разводах и, к искреннему удивлению Сона, это его совсем не пугает. Он так же вытирает руки о джинсы, но разводы на светлом почему-то не остаются, а потом Хёнджун моргает и зрение немного плывёт. Он протирает пальцами заспанные глаза, садясь на кровати — одеяло съезжает, обнажая оголённый торс и по телу тут же пробегает волна неприятных мурашек; хлопает входная дверь. Хёнджун только откидывается обратно на подушки и надрывно вздыхает, делая вывод, что хозяин квартиры куда-то ушёл. При тщательном разглядывании обнаруживается, что стены и пол комнаты больше не испачканы, руки — тоже. — Дурацкие кошмары, — отмахивается Хёнджун, поднимая руки выше и продолжая рассматривать — пальцы чуть бледнеют и подрагивают, потому что кровь отливает от них. Несколько дней проходят для Хёнджуна как пара часов — будто бы он попал в параллельную вселенную, где время движется по иной траектории и спутывает все возможные события. Он ходит на пары и занимается — первый курс, вообще-то, самый сложный; по вечерам едва слышно пробирается в квартиру, чтобы запереться в своей просторной комнате и в тишине сделать домашнее задание. Иногда Хёнджуну не хватает разговоров, но это совсем иногда — по-честному, он может и в тишине провести всё свободное время, а общение — всего лишь блажь. Когда Хёнджун заходит на кухню, то первым делом его внимание привлекают чужие дрожащие руки. Сигарета в сэримовских пальцах трясётся настолько, что пепел ссыпается сам в пепельницу без особых усилий, а потом там и вовсе остаётся стлевший бычок — старший делает какие-то пометки на исписанном альбомном листе и переворачивает его чистой стороной. Ручка дрожит в пальцах так же неестественно сильно. — Хён. Сэрим поднимает взгляд на младшего и в его глазах видит какую-то глупую щенячью преданность — она мелькает лишь на долю секунды, пока Хёнджун присаживается перед ним на колени и пытается взять чужие руки в свои. Сэрим неловко выдёргивает их, роняя ручку на пол. — Не нужно. Я не люблю, когда ко мне прикасаются. — Хён. — Что? Хёнджун не понимает, что им движет, но он усаживается удобнее и щекой жмётся к сэримовским коленям. Как будто бы он знал старшего всю свою жизнь и всегда был с ним рядом; как будто бы этот жест — тот самый, который абсолютно точно может успокоить Сэрима в критической ситуации. Хёнджун прикрывает глаза и расслабляется. Пак позволяет себе почти невесомо провести по чужим рыжим волосам пальцами. Тонкие спутанные прядки застревают меж пальцев, но Хёнджуну от этого совсем не больно; скорее, наоборот — только так, с этой маленькой болью, он чувствует себя немного живым. — Тебе очень идёт рыжий, Хёнджун-а, — слишком мягко выдыхает Сэрим; он наклоняется чуть вперёд и касается губами копны волос на чужой макушке — совсем успокаивающее действие. — А тебе бы пошёл более тёмный цвет. Чёрный, например. Сэрим не понимает, что именно имеет в виду младший, но шепчет тихое посмотрим, когда чувствует, как Сон скребёт ногтями по его бёдрам. У Хёнджуна в груди что-то болезненно сжимается настолько, что с уголка глаза стекает маленькая слезинка — прямо на ткань джинсов старшего. Он шмыгает носом и старается не открывать глаза, чтобы не выглядеть ещё более жалким, но боль настолько сильная, что терпеть вскоре становится невозможно. Сэрим отталкивает Хёнджуна от себя и встаёт из-за стола, молча уходя в свою комнату. Звякает закрывающийся замок, приглушённо гремит что-то упавшее, а Хёнджун сидит на полу и не понимает, что с ним сейчас произошло. Боль постепенно утихает и спустя долгих несколько минут, он всё же находит в себе силы подняться на ноги и добрести до своей комнаты. — Покрась? Сэрим ставит упаковку с краской на конспекты перед Хёнджуном. Он никогда не позволял себе нарушать чужое пространство и заходить в хёнджуновскую комнату, но после тяжёлого разговора днём ранее, считает, что обязан мягче относиться к младшему. Возможно, даже нужно попросить прощения, но собраться с мыслями для этого слишком трудно. Хёнджун поднимает голову, растерянно моргая. — Мне же придётся прикоснуться к тебе. — Я что-нибудь придумаю. Сэрим вообще не уверен, что купленной упаковки хватит на его волосы, да и за готовый результат он вообще не ручается, но собственный смывшийся рыжий раздражает и слишком тонко намекает уставшему мозгу на то, что быть похожим с Хёнджуном — как-то странно. У Сэрима вообще странное восприятие себя самого и окружающего мира, но его ещё ни разу за это не осуждали. Так что примерно через час, Сэрим может только молча придерживать пряди волос, которые размашистыми движениями красит Хёнджун, стоя позади. Их отражение в зеркале ванной кажется каким-то размытым, а у Хёнджуна вообще болят глаза от резкого запаха краски. Перчатки почти закрашиваются вместе с волосами — Хёнджун смотрит на проделанную работу, а потом молча включает воду, чтобы отмыть кисточку и ёмкость от остатков. Сэриму тоже нечего сказать — он уже и так ведёт себя слишком непредсказуемо, чем наверняка пугает младшего. Коридорные старые часы бьют четыре часа дня и оба почти подскакивают от резкого звука. Кисточка падает из хёнджуновских рук прямо в раковину, пачкая эмаль тёмным. — Я не знал, что они работают, — тихо бормочет Сон; возможно, скажи он это ещё тише, Сэрим бы и вовсе его не услышал за шумом включённой воды. — Я тоже не знал. Хёнджун спит беспокойно следующие пару ночей, и вовсе не потому, что вместе с теперь уже потемневшим Сэримом они молча отмывают кровь со стен в хёнджуновских снах. Младший отжимает испачканную тряпку над ведром и влага неприятно стекает по запястьям к локтям. Хёнджун уже не тушуется, потому что знает — в стирку бросать ничего не придётся — и спокойно вытирает руки о светлые домашние спортивки. — Знаешь, как трудно выводится красное с белого? — вдруг говорит Сэрим, развернувшись к младшему. — Никаких отбеливателей не хватит. — Это же просто сон, хён. — Посмотри. Хёнджун, по чужой просьбе, смотрит на впервые оставшиеся разводы на ткани и нервно хмурится — его подсознание плывёт и выдаёт какие-то новые проблемы, решение которых становится с каждым разом всё сложнее и сложнее отыскать. Сэрим недовольно поджимает губы, оставляет тряпку на краю своего ведра и подходит к Хёнджуну ближе. Сон моргает — Сэрим присаживается у его ног; и ещё раз — Сэрим касается ладонями его бёдер; и ещё — Сэрим убирает руки, а на ткани больше нет никакой крови. Зато руки у Пака все испачканные. Пока Сэрим поднимается, Хёнджун обрабатывает увиденное со скоростью звука, а потом хватает старшего за шею и целует. В этот раз Хёнджун не боится прикоснуться и получить отказ, не боится запачкаться ещё больше и самое главное — не боится каких-либо возможных последствий. Что сон обрушится кровавыми осколками к его ногам, если он сделает что-то не так; что Сэрим просто-напросто выгонит и попросит больше никогда не возвращаться. Хёнджун за несколько недель проживания в этой квартире становится очень смелым и отчасти безумным — будто какая-то невидимая сила выталкивает его на рельсы странного поведения, которое является прерогативой старшего. Сэрим отвечает на поцелуй и вжимает младшего в своё тело — ближе, но не теплее; кусает его губы так, словно Хёнджуна у него сейчас отберут и он не сможет с этим ничего сделать. На языке железный привкус и в носу такой же запах; Сэрим клянётся, что никогда не был так счастлив в жизни, даже если вся эта ситуация происходит только во сне. Хёнджун отстраняется первым — его губы саднят и ноют, он облизывает их несколько раз и подаётся к старшему снова ближе, но поцеловать больше не пытается. Сэримовские пальцы сжимаются на аккуратной талии, не оставляя никаких новых следов на ткани. — Нельзя так, — наконец озвучивает Пак. — Вселенную порушишь. — Это всего лишь сон, хён. Хёнджун улыбается уголком губ, но так, чтобы Сэрим не видел — даже если произойдёт что-то ужасное потом, сейчас ему намного легче, чем было до этого. И если раньше Хёнджун боялся засыпать, потому что нужно было делать одни и те же действия снова и снова, то сейчас он смиряется со своей участью окончательно и знает наверняка — даже если отклониться с траектории, сделав какой-то сумасшедший поступок, то его всё равно выкинет обратно на нужное место, потому что так работает этот мир. И бояться этого не нужно. Наутро Хёнджун просыпается с мощнейшей болью в груди — он сбито дышит и садится на кровати, чтобы попытаться прийти в себя. Раньше он просыпался так от кошмаров, которые теперь ему кажутся какими-то детскими и совсем не страшными. Свет не горит ни в комнате, ни в коридоре, за задвинутыми красными занавесками пасмурно и, возможно, собирается дождь со снегом. В квартире слишком тихо. Хёнджуну вдруг кажется, что он всегда был один здесь. Чуть придя в себя, он встаёт с кровати, чтобы пройтись по квартире; заглянуть в ванную, чтобы плеснуть в лицо водой и окончательно проснуться; оттуда на кухню, чтобы найти что-нибудь перекусить, а после этого засесть за бесконечную учёбу, которой почему-то не становится меньше. Напоминалка в электронных часах на руке пищит о том, что пора снимать перекинутые родителями деньги с карты и расплачиваться с Сэримом за съём комнаты. А когда Хёнджун, не обнаружив признаков жизни в квартире, с надеждой дёргает за ручку двери чужой комнаты, новый болезненный удар приходится по рёбрам — его буквально складывает от боли, заставляя осесть на пол. Хёнджун отпускает дверную ручку. — Я же просил тебя, ничего здесь, блять, не трогать, — буквально из воздуха материализовавшийся Сэрим подлетает к младшему, падая рядом с ним на колени; запоздало хлопает входная дверь, а Хёнджун хлопает глазами, стараясь нормализовать своё состояние. — Хёнджун, не закрывай глаза. Слышишь меня? Не закрывай. Сэрим судорожно бьёт Хёнджуна по щекам, но не слишком сильно — у самого всё тело дрожит, как в лихорадке, и руки леденеют сильнее с каждым прикосновением к младшему. Он прижимается ухом к его груди — сердце бьётся очень быстро и громко, будто так и хочет вырваться наружу, прямо в руки к Сэриму; сам Хёнджун прикрывает глаза на несколько мгновений. — Хён, почему так больно?... Хёнджуну еле удаётся выдавливать из себя слова, боль из грудной клетки рассредотачивается по телу, сковывая любые движения — даже простой вдох стоит неимоверных усилий. Сэрим кусает губы и снова пробует похлопать младшего по щекам, но Хёнджун на это почти не реагирует. — Хёнджун! Сон Хёнджун! Открой глаза! — громче, надрывнее, болезненнее. Хёнджун едва заметно качает головой. — Открой, прошу тебя… Сэрим собирает все силы, которые у него есть, соображая что к чему, и нехотя отпускает Хёнджуна; отходит от него на пару шагов, почти к входной двери, загнанно дышит. Только тогда, Хёнджун, точно так же собрав все силы, которые у него имеются, приоткрывает глаза. Его светлая футболка и штаны знакомыми разводами запачканы в красном, но зато дыхание более менее приходит в норму. Он всё ещё не понимает, что происходит, только может хвататься пальцами за ткань футболки в районе груди, где бешено бьётся сердце. Сэрим от облегчения сам оседает на пол неподалёку. — Хён, что это было? — хрипит Хёнджун, но не двигается, отчасти боясь, что новое движение принесёт ему новую боль; последние три-пять минут жизни стираются из памяти. — Хён, хотя бы сейчас обними меня. — Я не могу, Хёнджун-а, — обречённо шепчет Сэрим, но делает это больше для самого себя. — Не могу, не могу, не могу. Шёпот тонет в стенах квартиры и теперь слышно только дыхание. Оба сидят в разных углах коридора, стараясь прийти в себя — Хёнджун постепенно отпускает ткань футболки и садится ровнее, всё равно опираясь спиной на дверной косяк, а Сэрим даже не может поднять голову. Он держится за неё обеими руками и жмурится, борясь с хёнджуновским голосом, который наполняет его мысли. Хотя бы сейчас обними меня. Хён, почему так больно? Сдавшись, Сэрим беззвучно кричит, а потом сам закрывает себе рот обеими ладонями. Хёнджун не видит лица старшего из-за отросшей тёмной чёлки. — Я не могу, — Сэрим бы разревелся, если бы мог, потому что со слезами выходит вся боль и негатив, помогая освободиться. — Я не могу дотронуться до тебя, не причинив боли. Хёнджун поворачивает голову на звук охрипшего голоса старшего; сказать ему нечего, потому что Сэрим прямо сейчас всё объяснил и этими словами выстроил между ними ещё более высокую стену, нежели раньше. Хёнджун никогда остро не нуждался в отношениях, но с Сэримом хотелось сохранять хотя бы тёпло-дружеские, чтобы жить в мире и согласии, а этими словами Пак отбивает всякое желание даже просто находиться рядом в одном помещении. Ни лишних вопросов — ни лишних ответов. Хёнджун бы и дальше молчал, если бы не. — В прошлой жизни мы были соулмейтами, — дрожащим голосом говорит Сэрим, не поднимая головы. Он опирается обеими ладонями о пол, чтобы хоть за что-то держаться и не упасть окончательно из-за сильно дрожащего тела. — В моей прошлой жизни. Твоя продолжается прямо сейчас и я, к сожалению, имею на неё прямое влияние. Хёнджун не понимает ни слова из того, что говорит старший — он слышит его голос, различает смысл, но собрать это всё в гудящей голове просто не представляется возможным. Удаётся только привычно растерянно посмотреть на мучающегося Пака и шмыгнуть занывшим носом. — Каждый раз, когда я прикасаюсь к тебе — я чувствую нестерпимую боль. Она передаётся и тебе тоже. Эта боль — мои попытки сделать тело физическим, чтобы ты почувствовал прикосновение. Хёнджун наконец отмирает — он ползёт ближе к Сэриму, чтобы усесться на колени на расстоянии вытянутой руки и заглянуть в чужие глаза. Сэрим позволяет, хотя от этого по телу проходит неприятная ледяная волна. Молчание затягивается; глаза в глаза — Хёнджун пытается по крупицам собрать услышанное и сложить в один хрупкий домик, на дверь которого можно будет повесить табличку объяснение. Сэрим терпеливо ждёт, пока младшего осенит само по себе, потому что он не просто не обязан ничего объяснять — он не может этого сделать из-за огромного ряда ограничений. Он и так уже сказал много лишнего. — Ты… — Хёнджун начинает совсем тихо, словно боится, что каждое слово может материализоваться и ранить Сэрима, как холодным оружием. — Ты мёртв? Сэрим едва заметно кивает. Никаких физических последствий пока не наблюдается, что пугает ещё больше. Хёнджун нервно закусывает нижнюю губу. — Это твоя квартира, — продолжает Сон, отслеживая даже малейшую реакцию на свои слова. — Это наша квартира, Хёнджуни. И причина, по которой я не пускаю тебя в свою студию — потому что там меня и не стало. Хёнджуна неприятно потряхивает после сэримовских слов. Он прикрывает рот ладонью, неверяще качает головой, словно старается стряхнуть всё услышанное, как капли дождя с волос. Не получается. Чужая дрожь перекидывается на собственное тело и бежит, будто ток по проводам. Хёнджуна лихорадит. — Хён, ты призрак, запертый в этом доме, — едва слышно выдыхает он; в его глазах стоят слёзы, которые никак не могут сорваться и потечь по щекам. — Нет-нет, этого не может быть, это же всё нереально. Я же- — Ты не платишь мне деньги, ты просто оставляешь их под дверью моей комнаты, потому что ни одна из копилок, которые ты встречал в магазинах, тебе не нравятся. Ты готовишь еду на двоих, но съедаешь только половину, оставляя часть для меня на столе. И это не я курю — это куришь ты. Хёнджун не может припомнить момент, когда решился на подобную пагубную привычку — даже во сне такого не могло случиться, но потом флэшбэком в голове всплывает момент, когда сам Сон подкуривает сигарету, которую стрельнул у сокурсника после тяжёлой пары в универе. И это только один ничтожный раз, случайно всплывший в памяти. Многие вещи встают на места после сэримовских кратких объяснений, он даже может понять, почему только во сне Сэрим может коснуться его и никто не чувствовал из-за этого боли. Но. — А кровь? — Хёнджун приваливается плечом к стене, не в силах больше держать спину и сидеть ровно. — Кровь в моей комнате, которую мы каждую ночь оттираем вместе? — Краска, — качает головой Сэрим; все попытки дышать ровно с треском проваливаются, когда старший отводит взгляд в сторону. — Тебе было слишком сложно пережить… меня. Зная, что система так или иначе разлучит нас, потому что ей не нравится, что мы с тобой соулмейты, ты рисовал на стенах красной краской и представлял, что это твоя же кровь, которая останется после выстрела в сердце. Ни один врач не помог тебе справиться с утратой. Ни один врач не смог избавить тебя от суицидальных мыслей. Даже в эту самую секунду ты мечтаешь уснуть и больше не проснуться, потому что только так мы можем быть вместе. Хёнджун не понимает, откуда Сэрим это всё берёт, но его слова имеют слишком много смысла. Он закрывает лицо ладонями, не в силах справиться с услышанным и думает только о том, почему ему дали возможность жить в этой квартире одному. Сошёл ли он уже с ума? Может, Сэрим снова не договаривает и Хёнджун уже умер? Никто бы не стал так бороться за его жизнь — ни родители, ни сам Хёнджун. Только Сэрим. — Никогда не закрывай глаза, что бы ни случилось. Сэрим кое-как поднимается с пола, шумно выдыхая — его дыхание почти приходит в норму после необъяснимого всплеска. Вот так просто, прямо сейчас, он может себе позволить оставить Хёнджуна один на один со случившимся разговором, чтобы осмыслить. Сэрим сделал всё, чтобы достучаться и попросить не умирать, даже если ему самому очень этого хочется. Вселенная не даст им просто так быть вместе — если она признала свою ошибку, то повторять её точно не станет. Хёнджун обнимает себя руками, подтягивая ноги ближе и утыкаясь в колени лицом. Плакать совсем не получается, в груди приглушённо ноет и голова гудит — оставаться в сознании становится просто невыполнимой задачей. Он даже не хочет смотреть, как Сэрим уходит к себе в комнату — только слышит тихий щелчок замка и это разбивает его на части намного больше, чем всё услышанное. Он не понимает опасности, от которой пытается его сберечь Сэрим, не понимает, почему всё так несправедливо. В голове, за мерным белым шумом, звучит сэримовский голос и слова, которые он не говорил. Если ты возьмёшь меня за руку, я никогда тебя не отпущу. Но найдётся тот, кто расцепит нашу хватку. Я люблю тебя. Ты справишься с этим, только не закрывай глаза. — Я не могу, хён, — тихо выдыхает Хёнджун в свои колени; его плечи дёргаются, но он не плачет — его слишком сильно трясёт. — Пожалуйста, поймай меня, когда я начну падать. Хёнджун не справляется и закрывает глаза, когда коридорные часы привычно бьют четыре часа дня.