Пластыри

Когда Бэлла начинает отвечать силой на провокацию, Костья буквально кожей чувствует, что сейчас будет пиздец — только божественных развлечений в виде мордобоя им не хватает — и начинает оттаскивать девушку от группы шавок, продолжающих тявкать что-то пустяковое для старшей, но обидное для её малышки. Подавляющее. Цепляющее. Унижающее. Разум Бэллы затуманивается, её ослепляет ярость и обида, ком подходит к горлу, а в глазах закипают злые слезы. — Не плачь, малыш, ты самая лучшая, лучше их всех, самая светлая, самая чистая, — утешает Костья девушку, гладя её по растрепанным золотистым волосам, нежно касаясь покрасневшей мочки. — Кость, они сорвали мою серёжку... Мамин подарок, — говорит Бэлла сорванным голосом, стирая мокрые дорожки на щеках и губы её дрожат. Конечно, у Кузнецовой есть вторая, но сам факт того, что она потеряла дорогую сердцу вещь, заставляет её печалиться по этому поводу. Такая она ещё малышка. — Тише, бельчонок, я все понимаю, — шепчет Костья, касаясь изящныи пальцами дрожащих плеч девушки. — Они суки. А ты — человек. — Черт, кровь течёт, — говорит Бэлла, смотря на свою руку. Из глубоких борозд на тыльной стороне ладони сочится кровь, засыхая на металле колец и стягивая мраморную кожу. — Твои руки — произведение искусства. Ты сама — восьмое чудо света, — говорит Купер, беря в свои ладони израненную кисть. В её татуированных руках, она выглядит такой светлой, словно белая нежная раковина, в глубине которой обязательно должны быть жемчужины. Она трёт фаланги её пальцев, и кожа Кузнецовой холодная, но руки перестали дрожать от злости, в глазах непонимание. Непонимание от того, за что ей все это. В глубине души Каспер всколыхнулась странное желание, не совсем здравое, и возможно, не совсем правильное. В любой другой момент она бы подумала, что чокнулась, но только не в этот. Она любит Бэллу, а влюбленные, ох, что только влюбленные не творят. Старшая облизывает одну из разбитых костяшек девушки, и Кузнецова немного вздрагивает. Это больно, верткий и горячий, на контрасте, язык растревожил края ранок, чувствительно задевал корочки заживающих болячек и проходился по отметинам, белыми паутинками опутавшими изящные кисти. Костья так и видит картину: Бэлла-подросток лежит в своей кровати и рассматривает свои руки, которые перетянуты белесыми нитями шрамов. Которые наносили ей, и которые она наносила себе. Глупая. Металлический вкус крови Костья делит на двоих, очень осторожно целуя губы девушки. Он не кажется ей неприятным — это же Бэлла. Из голубых глаз текут слезы и примешиваются к поцелую. Костья аккуратно отстраняется и, подушечками пальцев, стирает соль и воду, и слегка прикасается губами к маленькому носику младшей, покрасневшему от мороза. Щеки светловолосой тоже покраснели и в бордово-коричневых разводах - кровь с руки. — Пойдем, Бэлл, тебе ещё Таткины морали слушать. — Да, она такая, блять, мамочка, — шмыгает носом Бэлла и приподнимает уголки губ. *** Уже в Хаусе Кузнецова категорически не хочет клеить пластыри на поврежденную кожу. Говорит, что так быстрее заживает. И только под утро, когда малышка, сейчас страдающая бессонницей, засыпает, обыкновенно в наушниках, Костья пробирается к Бэлле в постель и вытаскивает из её ушек AirPods, легонько, чтобы не разбудить, целует припухшие веки с просвечивающей сеточкой капилляров и наклеивает на ранки, сочащиеся сукровицей, пластыри. Потому что за Бэллой нужен глаз да глаз, хотя она сама это не всегда понимает. Пластыри больно отдирать. Но ещё больнее видеть свою любимую избитой линчующей, жестокой, лающей толпой.