Письмо в пустом конверте

inner man душа, внутреннее я англ. zweitbeste второй, занявший второе место нем. Посвещаю главу своей лучшей старосте и её лучшему заместителю. Возможно, они никогда этого не прочтут, но все же, я думаю, они должны знать, как я их ценю. "Отвратительно! Эти... - она тяжело дышит, сжимая лямку рюкзака. Её кроссовки на высокой платформе тяжело стучали по асфальту. - эти мололетние ублюдки!!! Да как... - она трёт подушечкой большого пальца переносицу, чтобы не заплакать. Оглядываю её мятые ручонки под рукавами свитера - на больших пальцах обеих рук большое количество рубцов и красных пятен. Сегодня у неё был реально дерьмовый день. - Как они посмели..." - Что случилось? - молчит. Смотрю на её высоко вздымающуюся от гнева грудь и слышу её трепещущее сердечко. Там, в глубинах, прямо за красными тканями, лежало безрукое маленькое тело. Чёрные волосы, спутавшиеся от агоний. Обнажённое, заплаканное, пинающее окровавленными ногами стены сердца изнутри. Обычно оно молчит, но сегодня рыдало навзрыд. Оно проливало свои слезы под глухие удары ногами, но не издавало ни звука. Оно перевело свои красные влажные глаза на меня, но не прекратив бить сердце ногами, снова закрыло глаза. - Ну, уродец, что на этот раз? - его зашитые губы искривляются, по слегка выпирающим клыкам стекает капля крови. "Эти сукины дети... Они стащили её работу" Едва ему стоит открыть рот, как зловоние гнева и чувства униженности заполняет все сердце. Но голос исходит не от него. Его излучает вся полость этой красной комнаты без окон. Я прикрываю нос. - Фу, фу, фу. - я усмехаюсь, подхожу ближе. - Ты как был куском дерьма, так им и остался! Мне тяжело! - тело снова пытается кричать, губы раскрываются под чёрными плотными нитями, кровь течёт, но тело все также молчит. - А никто и не спорит. Кому сейчас легко? Ненависть к самой себе переполняет её сердце. Чёрные склизкие капли текут по стенам, образую блестящие, переливающиемя всеми цветами радуги лужицы на полу сердца. Вскоре безрукий урод поджимает ноги к себе, и тихо плачет, замолчав. Он плачет, и подняв голову, я замечаю, что плачет и она. Она трет выступившие слезы. Она уже стоит посреди однокомнатной квартиры сестры. Ей надо было ещё забрать ребёнка её сестры, но тот ещё не пришёл со школы. Муж сестры предложил крепкий кофе, она не отказывается. Тёмную жидкость она разбавляет молоком, добавляет сахар. Совсем немного, лишь чайную ложку. Её оставляют одну. Спасибо, хоть докапываться не стал. - А я ведь знаю, что он нас ненавидит. Всё нас ненавидят! Она кивает, сжимает зубы и продолжает медленно пить, обжигая небо и обгрызанные губы. "Эти засранцы... - она сжимается в комочек, словно избитый котенок, перегоревшая изнутри от обиды и злости. - Они стащили мою работу из журнала." Я сижу напротив неё, положив подбородок на сложенные на краю кровати руки. Наши носы едва соприкасаются, я чувствую запах её тела. Сердечко трепещет, так что от урода слышать ничего не придётся. - Что за работа? - она всхлипывает. Но ей это нужно. Нужно ударить по больному, чтобы перестало болеть. Бить, пока для неё это не станет нормой. "Большая проверочная работа по истории. Я была единственной, кто получила "отлично". И мне её не выдали! Я её даже в руках не поддержала!" - она хнычет, слезы уже кончились, но в носу все ещё щиплет. Она вспоминает слова мужа сестры:" Ну и что в этом такого? " - И вправду - чего? - я смотрю на её веснушки, провожу по щеках указательным пальцем, кладу руку на волосы. "Было бы нормально, если бы нормально общались... Или если бы они попросили объяснить! Кто виноват, что они такие..." - А разве это не ты ведёшь себя, как самая настоящая дура? Она сжимает зубы, стонет. Я продолжаю: - Ещё и настучать хотела! - я цокаю языком. - Ай-яй-яй... - Прекрати... - вслух стонет она. - А ведь они не все плохие. Они просто хотели хорошие оценки. Тебе ведь было приятно, когда ты получала хорошие оценки или когда тебе помогали? "Здесь моей помощи- ни грамма." И снова зловоние злости. Урод смотрит на меня снизу вверх. Злость, недоверие, униженность. Он уже готов встать. Я делаю лёгкий полушаг, нога врезается в его ребра. Они мягко прогибаются и хрустят. Удар за ударом, слова стекают с моих губ, ударяя её сердце изнутри. Она снова плачет, крутится в кровати. Чувство униженности пропитывает сердце, ощущение, будто об неё вытерли ноги - о боже, я тоже это чувствую. Но кому сейчас легко? Это не причина, чтобы так себя накручивать, милая. Ты должна встать. Ты умнее, ты сильнее. Давай. Она спит. Я сижу около неё, поглаживая её руку под одеялом. Её лицо уже высохло, тонкие ресницы касаются щёк. На следующий день она узнает, что её работа так никому и не смогла помочь: никто так и не смог нормально отработать. А ещё её первый раз обняли: она чувствовала себя такой разбитой, ноги остановились прямо перед колледжом, она едва смогла заставить себя зайти внутрь. Но вот тонкие руки старосты неожиданно охватывают её плечи, будто собирая этим нежным движением все осколки. Урод бунтует, но она краснеет от счастья и спешит в аудиторию. - А все... не так уж и плохо. - усмехнулся я, глядя на то, как она пытается поправить халат сидя. "Угу. Они все же глупые дети." - она улыбается самой себе. Вкусно пахнет кофе с корицей из термоса. Её руки тёплые, за окном - сентябрь. Дома её ждёт поддержка любящей сестры, а в будущем - хорошие отношения с группой. Надо лишь подождать, и она вернётся домой, и переживёт все.