Скажи мне, ты помнишь войну?

      Осторожно скрипит тяжёлая дубовая дверь, и по ту сторону прорываются слабые лучики тёплого света. Кабинет обшит и обставлен не слишком броско, но далеко не дёшево: первым в глаза бросается высокий, роскошный витиеватый чёрный шкаф, подобный компактной библиотеке, устланный множеством папок и ещё большим множеством старых книг. Недалеко — место отдыха, привычные богатому стилю белоснежно-кремовые кресла, пышные, обитые мягким велюром. Дополняют аутентичный и изысканный интерьер винтажный чёрный стол с ажурным дном, накрытым прочным стеклом, пара незамысловатых, но выбивающихся ярко-красных ковров, море фотографий в странных рамках, статуэток, наград и, конечно, самый главный элемент — изящный большой стол, прямо под стать персоне, в этой комнате обитающей. За ним — большая чудаковатая картина, кажется, какой-то авангардизм. В прочем, всё под стать богатому хозяину и несколько некомпетентному начальнику. — Вызывали, Тахавада-сама? — журчит голос ожидаемого гостя, искусно, как с иголочки, приодетого. Тихое цоканье ручки, разбавляющее раньше чужую скуку, прекращается, и важный человек, как-то неэтично подпёрший щеку ладонью, поднимает взор. И тихо, словно приветственно, смеётся. — Вызывал. — Мужчина поправляет короткие, но непослушные белые волосы, заправляя за пернатое ухо с пёрышками под цвет, и складывает руки впереди себя, поправив до кучи светлые манжеты, спрятавшиеся в рукавах чёрного костюма. — Ты прости, что отвлекаю от работы. Тем более в понедельник! Но поговорить с тобой захотелось, да и тема, конечно, специфическая. — Бледное лицо расцветает довольной улыбкой, расширяя белую полосу, ведущую вниз от уголков рта и заканчивающуюся такой же белоснежной козлиной бородкой. Улыбаясь, Тахавада Сэнто невольно скалит свою незабываемую фишку — длинные алые клыки, загадочно отличающиеся от в остальном исконно чёрной «пасти». Похоже, собственные цвета этот богатей любит больше всего на свете. «Была бы его воля, он, наверное, не только в своих цветах, но и своим лицом кабинет обклеил. Псих» — гость слегка дёргает бровью, разглядывая мельком и комнату, и самого босса. Строго держа осанку, проходит в середину комнаты и кланяется в пояс, сложив за спиной руки в замок. Сэнто в ответ кивает. — Не волнуйтесь, я не был занят. Что вы желаете обсудить? — рутинно вопрошает учёный, улыбаясь с такой долей незаметной фальши, которую только мог себе позволить.       Тахавада издаёт последний, уже несколько саркастичный смешок, отклоняясь на крепком кожаном чёрном кресле и поворачиваясь левым боком. Даже невежески закидывает ноги на стол, скрещивая, а в сторону собеседника и не смотрит. Раскинувшись на кресле и подобрав из старенького футляра толстую чёрно-золотую сигару, глухо цокает каттером у самого кончика, зажёвывает в губах и неспешно закуривает. — Тебя, дорогой сотрудник. — Густой дым вырывается в потолок, когда мужчина задирает голову. Бархатный голос становится несколько ниже, пропитавшись отменным табаком, и начальник не глядя вскидывает запястье в сторону белых кресел. — Садись, раз уж некуда спешить.       Гость, в недоумении недолго размышляя, кивает и послушно усаживается, немного утопая в мягком кресле. Напряжённо плотно сводит колени, уложив руки на чёрную ткань штанов, украшенных тонкими белыми вертикальными полосами во всю длину, продолжающими узор готического фрака, и слегка поправляет длинную серую косу, чтобы не мешала сидеть. А на косе затейливо поблёскивает, отливая изумрудом, чёрно-зелёная полосатая глянцевая ленточка, завязанная непременно идеальным бантиком, прямо как на шее, только в разы поменьше. Учёный поджимает губы. — Пьёшь? — уже немного скучающе вопрошает глава, — выпей. Возле тебя, на столе, неплохой портвейн. Думаю, немного выпить на такой работе не лишнее, верно? — ухмыляется, пуская носом дым. — Я не работаю с опасными тварями, Тахавада-сама. Заражённые и прочая морока с ними — не мой вопрос, только старые склянки, опыты и надзор за одним разумным объектом. Да и он спокойный, как скала. — Как бы подыгрывая, улыбается ещё шире, слегка оголяя острые зубы с выделяющимися, миллиметров на пять, клыками: исконно белыми, объёмными, аристократично вампирскими. Почти не глядя наливает себе в бокал крепкий алкоголь, окрашивающий стенки в коричнево-бордовый цвет.       Сэнто сходится хохотом, давясь дымом собственной сигары. От смеха чуть не складывается пополам, и кашляет, подавившись, но всё ещё продолжает, словно услышал лучшую шутку в своей нетленной многовековой. — Одним, говоришь… — шипит, едва отдышавшись. — Одним. — И затихает, скосив взгляд в сторону дорогого гостя.       Работник стискивает зубы. С тяжестью проглатывает едва-едва набранную горькую жидкость, выдыхает, лишь чуть, самую малость сверкнув во взгляде толикой испуга. Настороженно следит за каждым жестом своего начальника, словно за хищником, который пока что сыт, и едва открыв рот, чтобы что-то спросить, замолкает, дёрнувшись. А улыбка, притворная и нелепая, постепенно сползает к низу. — Я всё знаю, Фридрих Тод. — Сэнто отрезает, не давая пискнуть. — Я знаю, что ты сделал. Ещё очень много лет назад.       Учёный глухо и неловко усмехается, опустив на мгновение взор. — Что Вы имеете ввиду? — после паузы, на тон тише, спрашивает. И напрягается сильней, когда Тахавада-сама неспешно поднимается со своего места.       Мужчина, не вынимая сигары, чертит пальцами край своего стола, прожигая алым взглядом чужие глаза: чуть подрагивающие взором, аквамариновые. Садится на левый край, покручивает сигару, выдыхает, мечтательно оглядываясь на свой огромный склад самых разных книг, затихает, кажется, на маленькую вечность, только размеренно дыша, чувствуя засмоленными лёгкими, как воздух вокруг наполняется тщательно скрытым страхом. А подчинённый, напуганный ягнёнок, держит строгий взгляд, но послушно молчит, боле не улыбаясь, и разглядывает горизонт, видневшийся из больших панорамных окон. Таких больших он раньше и не видел.       Время близится к закату. Беснуется осень, листья гонит куда попало, ливнями омывает окна огромного здания, почти полностью стеклянного, высотного, этажей в 15, с корпусами, выстроенными в виде солнца. Чем-то даже на тюрьму похоже. Забавно. Этажами ниже море работников клочется, все по домам спешат. А дома ждут. Их, стажёров, рядовых, мелких помощников, официантов — всех кто-нибудь да ждёт. И они обязательно вернутся, чтобы рассказать, какой интересных у них труд — сколько чудес магических, сколько удивительной новой флоры и фауны, принесённой заражёнными астероидами, они видели. И ни один не попадёт на этажи выше. Ни один из них не увидит боли, не увидит ужаса и разрушения, не увидит ужасных опытов и тактик, применяемых к неконтролируемым монстрам, появившимся от метеоритных дождей, длящихся ровно одну ночь каждые пять лет, заражая огромное множество невинных и невиновных. А некоторые существа — разумны. Были, стали или остались. И им по-настоящему, неподдельно больно таковыми быть. — Скажи мне, ты помнишь войну? — Сэнто говорит медленно, томно, почти что полушёпотом, смакуя каждое слово, но нисколько не улыбаясь. Чёрная сигара печально тлеет, оставленная в пепельнице догорать.       Фридрих вскидывает брови. Стискивает кулаки, расправляя плечи. Непонимающе глядит вверх, снова старается нахмуриться — получается очень скудно, но неприлично длинные острые уши всё-таки опускаются. Он молчит. Молчит, как партизан. — Ты её помнишь, Станислав де Моро? — расслабленный взгляд кровавых глаз ложится грузом на худые и узкие плечи. Он помнит. Помнит и опускает взор в пол, склонив голову. — Не понимаю, о чём вы, Тахавада-сама. — Тихо, как нашкодивший ребёнок, но серьёзно, будто бы якудза.       Сэнто опирается руками о собственный стол и, чуть оттолкнувшись, вышагивает до жертвы, садясь перед ней на корточки, чтобы снова заглянуть в глаза, стеклянные в цвет, пустые. Он едва наклоняет голову вбок, свободно складывает руки, локтями упёршись в колени и, кажется, выжидает любого, даже самого мелкого шевеления, чтобы прижать сотрудника к стенке с концами. — Не играй со мной, штандартенфюрер. Ты прекрасно помнишь это время. И знаешь наверняка, — начальник выдерживает паузу, неспешно протягивая когтистую бледную руку, устланную птичьими «пластинами», прямо к самому сердцу щетинистого вампира. И с грубостью, медленно, метко и жёстко тычет когтем точно в каждый из шрамов от целой обоймы пуль. — Как там поступали с крысами. — Цедит, несколько оскалясь.       Подчинённый только вздрагивает на каждом нахальном тычке, сбавляя непонимание на честный, пусть и отчуждённый страх. Отчаянный, тусклый, подлый и тихий. С недоверием и удивлением, с тонкой нитью худшего кошмара, заставивший старого лицедея окончательно опустить свои плечи. Поддаться и проиграть, потерянно и немного грустно глядя на своего палача. — Я был там, Станислав. Оберфюрер, поймавший тебя за хвост. Твой гаденький, длинный, лысый и розовый хвост. — Гарпия щерится, глядя исподлобья. — И мой отец там был. И даже, не поверишь, дед застал, пусть и при смерти. Мы все там были. И никто тебя не забыл. — Он выдыхает и молчит, прожигая взглядом ещё пару шрамов. А после заставляет гостя вздрогнуть снова, резко поднявшись и тут же развернувшись на каблуках. Тахавада отходит обратно к столу, сложив за спиной костлявые руки. — Впрочем, — продолжает, тон сменив на совсем привычный, умиротворённый и лёгкий, — война была ужасно давно, штандартенфюрер. — Даже с некоторой игривостью, к удивлению собеседника, дружелюбно. Растерянный учёный только непонятливо моргает, вновь нахмурив брови, словно бы возмущённо. — Конечно, немного жаль, что ты наступаешь на старые грабли и даже не пытаешься скрываться более ретиво. — Мужчина останавливается по левую сторону стола, безмятежно подставив спину, глядя на чарующий простор префектуры Тиба.       Учёный ещё недолго сверлит взглядом затылок неприятеля и с едва слышным гневным фырком отводит взор в сторону, задумчиво и хмуро глядя куда-то в пол, выдавая всё ещё тёкший по венам страх только несколько частым дыханием, безмолвно пристыжая себя за единожды дрогнувший мускул, выдавший его едкий и тёмный ужас. — Твой новый проект… — Сэнто прикрывает глаза, нащупывая любимый футляр, подбирая его со стола и вновь на скорую руку подготавливая сигару, срезав кончик. — Это маленькое безумие, — закуривает, неспешно открывая глаза. — Маленькое, красноволосое безумие. — И смеётся. Добродушно, честно и даже с некоторым теплом.       Де Моро горько сглатывает, тоже на момент прикрыв глаза, и безнадёжно опускает голову вновь, тяжело вздохнув. Деваться некуда, бояться уже незачем, бороться не с чем. Только слушать бесконечный монолог, мирясь с жужжащим роем мыслей, когда собеседник делает очередную длинную или чрезмерно длинную паузу. — Ты можешь звать меня просто Сэнто. Даже без «-сама», — смеётся тот, конечно, тоже обождав. — И пусть тот мальчик будет нашим маленьким секретом. Хорошо? — гарпия в полуобороте головы косит взор, заглядывая в глаза вампиру, и выдыхает очередное облако вязкого дыма.       От путаниц бедного гостя едва ли не трясёт. Но ни спорить, ни, в общем-то, говорить, нет ни сил, ни желания. Он только лишь кивает, скромно, потерянно, в полном смятении, и находит силы встать и даже снова поклониться, понимая, что его здесь больше не намерены терпеть. Тахавада-сама кивает в ответ, прежде чем отвернуться к окну. И выдохнуть табачный смог по тусклой линии горизонта, провожая последние лучи, рассеявшиеся вместе с дымом его чёрно-золотой сигары.