Их утро

Хэ Тянь не спешит открыть глаза, аккуратно выплывая на берег из сна. С ним кошмары стали редким гостем в его сознании, ему практически не снились те ужасы. Даже если они без приглашения стучали в дверь, он всегда выпроваживал их. Хэ Тянь благодарен. Жизнь с ним казалась ужасной сказкой. Это нельзя было назвать нормальными отношениями, но в то же время не нормальными тоже. По началу всё было трудно, особенно ему. Этому рыжему балбесу, который не хотел признаваться не то что Хэ Тяню — самому себе. Это было обидно и больно, видеть, как человек, который влюблен в тебя, просто не хочет признаться; постоянно слышать отговорки «ты заебал со своей гомосятиной», «блять, педик, свали на чей-нибудь хуй», но Хэ Тянь хоть и обладал стальной выдержкой, всему есть предел. Особенно этому. Темноволосый помнит, как это произошло. Помнит в точности до мельчайших деталей: «такое не забывается», — проносится у него в голове. Это был самый обычный школьный день, самые обычные уроки и самые обычные стычки. Он обходил Хэ Тяня стороной, но только второй знал потайные ходы. Если тому хотелось где-то спрятаться, то Хэ Тянь всегда мог найти эту лисью нору. Это не было загадкой или тайной, все об этом знали, в том числе и те двое. Цзянь И пытался поговорить сначала с одним, потом со вторым и не добился успеха, только тяжело вздохнул, мол, сами разберетесь, не маленькие. Так и оказалось. После уроков Хэ Тянь собирался снова утащить его к себе, чтобы тот приготовил его фирменное мясо, но его нигде не было. Хэ Тяню это показалось странным, потому что были моменты, когда он сам ждал тёмноволосого. Тянь обыскал всю школу буквально переворачивая все кабинеты, может, настолько достал, что уже и между книг стал прятаться? Да нет, как миленький был на баскетбольной площадке, сидел у бортика. — Меня небось ждёшь? — Хэ Тянь перебрасывает школьный рюкзак через бортик и сам, без лишних сложностей, перепрыгивает. — Кому ты нужен, — фыркает, больше для дела, чем искренне. Пока что нельзя снимать маску. — Да тебе если только… — это стало обыденностью. Любимой обыденностью. Той, в которой нуждаешься ежесекундно. Та, что въелась под кожу и никак не хочет уходить, словно наркотик или алкоголь. Скорее наркотик. Оба наркоманы, подсели на иглу и не могут избавиться от зависимости. Хэ Тянь любил этот наркотик. Сегодня он был каким-то странным. Отчужденным, хоть и всегда был таким. Брови как обычно сдвинуты к переносице, взгляд прямой, но не зловещий, больше… Задумчивый. Тяню было странно, даже пугало в какой-то степени. Что-то произошло? Что-то случилось? Его кто-то снова обидел? «Нет, никто», — проскальзывает вслед за вопросами. — Что-то не то сожрал? А то рожа кислая, — Хэ Тянь наперекор всем правилам достает пачку тяжелых сигарет и закуривает прямо на баскетбольной площадке, что находилась на территории школы. Если бы директор это увидел, Хэ Тяню бы влетело, несмотря на того, кто стоит за его спиной. — Отъебись, чё вообще приперся? — Хэ Тяню это не нравится и он это показывает: крепко сжимает за шею сзади и пододвигает ближе к лицу; видит, как морщится и дергает губой — запах. Он ненавидел сигареты, терпеть их не мог, убил бы, если б живым человеком были. Но Тяню это только в удовольствие — вот это его поведение, презрительность в глазах, отдалённый вид. Ёж, честное слово. — На курсы храбрости записался? — Тянь толкает за шею от себя и делает очередную затяжку, а он всё смотрит на сигарету, зажатую между указательным и средним пальцем. Красиво, не поспоришь, но отвратительно, аж блевать тянет. — Да блять, чё ты приебался ко мне? — он попытался уже встать, как его схватили за запястье и дёрнули вниз. Хэ Тянь почувствовал дыхание рядом со скулой. Взгляд янтарных глаз направлен в бездну, окутанную мраком и тайной, а потом нерешительное движение губ. Такое мимолетное, едва ощутимое, будто его вовсе и не было — плод воображения темноволосого. А после… — Твою!.. Сука, — на этот раз Хэ Тянь даже не пытается задержать, отпуская запястье, выскальзывающее из прокуренных пальцев. Он матерится, матерится и матерится, без остановки. Тянь даже пытался устроить терапию из подзатыльников — не получилось. Продолжал. Сейчас все слова до него долетали с медленной скоростью, на что Хэ Тянь так же медленно среагировал. Догнав его уже у выхода с площадки, он схватил его за предплечье и прижал к себе, крепко обнимая. Удар в спину, ещё один, а потом ладони на груди, давят, отодвигают, пытается вырваться, но… Крепкая хватка, не позволяющая сделать ещё какое-то движение против, успокаивает его как маленького. Постепенно ударов становится меньше, матерные слова над ухом затихают, а тело расслабляется. — Я сейчас все лёгкие выхаркаю из-за твоей хватки, урод. Сам будешь мне новые покупать, — Хэ Тянь и это пропускает мимо ушей. Он знает, что Мо Гуань Шань сейчас очень слабо, но всё же улыбается. Мо не пытается обнять в ответ, отодвинуть или послать в пешее романтическое, только молчит и всё. — Как же ты туго соображаешь, малыш Мо, — Тянь чувствует, как его бок больно сжимается и темноволосый немного дергается, — больно, сученыш. Немного так постояв, он наклонил голову немного назад и посмотрел в эти шафранные глаза, что через пару секунд из-за стеснения смотрят в бок. Тянь не ждёт, не даёт себе внутренней команды, он просто целует. Напористо, грубо, потому что первый поцелуй уже был, можно и пожёстче. А Мо не уступает, ведет языковую битву не на жизнь, а на смерть, кусается, щенок. Хэ в свою очередь кусает губы до выступающей крови и вкуса металла на языке, но даже это их не останавливает. Темноволосый прижимает рыжего к сетке, кладёт руки на талию и понимает, что вот этот день — до и после. Сейчас всё не так. Точнее… Спустя года не так. Они уже не те малолетки, не те наивные парни, что изучали новый для себя мир и новые возможности. Они повзрослели и поумнели. Вытянулись, хоть Тянь обогнал Рыжика по всем фронтам. Но Гуань подрос и немного окреп — «не такой и дохлик, как раньше», — добрая улыбка и закатывание глаз. Кто кого. Шань и правда изменился, он стал магнитом для женских глаз, но от одной привычки не избавился. Продолжал быть магнитом для драк и стычек, в которых ему часто помогал его парень. Парень. «Мы, нахуй, не в отношениях», — а Тянь только смеялся и пытался поцеловать на это. Какими бы взрослыми и крутыми они себе не казались, сколько бы радости им не приносила совместная жизнь, сложности встречаются с каждым человеком. — Съе-бал, — Мо произносит это по слогам и смотрит на парня, под ногами которого были разбиты миски со специями. — За своим поганым языком следи, — Тянь подходит ближе, но не ожидает удара в живот коленом от Шаня и немного сгибается, буравя того взглядом. Прожигает дыру в этой сраной рыжей башке, которая порядком подзаебала. У Рыжего, видите ли, компания образовалась на работе. Спортивный бар, где работал Мо сегодня устраивал небольшую встречу, работники хотели отдохнуть, а так как Шань был новеньким, они хотели поприветствовать его и узнать чуть ближе. У Тяня зубы крошатся. — Я пойду и ты мне не указ, усёк? — Гуань получает удар в нижний ряд зубов, четкий и сильный, всё рассчитано до сантиметров. А без этого никак, потому что оба иначе не понимают. И не умеют. — Я для тебя закон. Сегодня ты остаешься здесь и сидишь смотришь мультики. — Пошел. На. Хуй, — и у Хэ тормоза слетают. Он будто и не он. Это что-то… Сидящее глубоко внутри, такое, что лучше держать при себе и никогда не отпускать наружу — может навредить. «Во дворе злая собака», — и какой идиот сунется во двор? Только Мо. Какой бы ласковой и преданной собака не была — откусит руку по локоть и глазом не моргнет, съест даже кости. Вот и Тянь такой же, только у него не собака сидит внутри, а огромная ревность и собственничество, да такое, что если кто посмотрит — пропадёт. С годами это усиливалось, заострялось, а Гуаню всё мало. Как бы сильно не любил, как бы сильно не уважал, шило в жопе всегда заиграет как родненькое. Тянь смотрит несколько секунд и выдыхает, прикрывает глаза. Он думает, что если бы была сейчас возможность, то убил бы, похрен, что посадят, насрать, что до конца жизни сядет — убил бы. Жалко, хороший ведь. Хэ выпрямляется, идёт в прихожую и берет черную куртку, не надевает, а так, накидывает. Дорогие кроссовки надевает не до конца, без зазрения совести наступает на задник и уходит, хлопает дверью. Это не в его стиле, не его привычка, он так никогда бы не поступил, но сейчас лучше уйти из своей же квартиры, из своего же дома куда-нибудь подальше. Проветриться. Рыжик не такой, у него душа немного нежнее и слабее. Он простой как две копейки. Постояв немного рядом с кроватью, до него не сразу доходит, что Тянь ушел. Тянь ушёл. Будто и не верится вовсе. И Мо начинает придумывать сказки и небылицы, да такие, от которых слёзы текут ручьем. Он подошёл к зеркалу в ванне и посмотрел на опухшую скулу и ссадину — задел кольцом. Шань проводит пальцами и кладет ладони на раковину, опуская голову вниз. — Ненавижу, — жалобно так, еле сдерживая выступающие слёзы. Он ведь просто хотел отдохнуть, просто повеселиться. Но в отношениях лучше всего говорить то, что на душе; то, что гложет до безумства и скребет когтями по стенкам, оставляя пожизненные шрамы. У них обоих они были, эти шрамы. Каждый залечивал определенным способом, каждый справлялся с этим сам. Сам. Не просил помощи у второго, а сам. Мо сидел на балконе и смотрел вниз, понимая, что ничего не увидит. На улице словно для усиления картины шёл проливной дождь, а где-то там вдалеке сверкала молния. Где-то внизу гудели машины, торопя всех. Вечер, люди возвращаются домой с работы к домашним и будут проводить вместе выходные. А Шань шмыгал носом, то ли от холода, то ли из-за слёз. Неожиданно руки на плечах, подкаченная грудь за спиной, ноги по бокам от его бёдер, запах сигарет. «Три… Нет, пять или шесть», — проносится у Мо в голове. Если бы Тянь мог, то скурил бы всю пачку не задумываясь. — Ты холодный, — ни объяснений, ни «извини», ничего. Простое «ты холодный» и Мо начинает рыдать, позволяя всем своим чувствам и мыслям выйти наружу. Перед Хэ не страшно, потому что он знает его как облупленного. Перед ним не стыдно, потому что он ему помогал почти со всем: работа? — уже завтра вместо продуктового магазина спортивный бар; нужны деньги для матери? — пожалуйста, возвращать не обязательно; тихое и еле заметное «обними?» — секундная заминка и Мо уже чувствовал запах сигарет и мужского тела, любимого тела, такие крепкие и сильные руки, что смогут поймать в случае чего. Нельзя всю жизнь на что-то или кого-то обижаться, так можно быстро устать. В том, что ты делаешь или не делаешь виноват только ты сам, остальные являются посредниками. Как бы сильно Гуань не ненавидел этот мир за несправедливость, за всю ту жестокость по отношению к нему — он принимал это как данное, гордо поднимал голову и подходил с сжатыми до побеления костяшек кулаками. За его спиной всегда была опора, он не боялся упасть на дно ямы, он не боялся тяжелого удара в спину, потому что там всегда была поддержка. — Ты где был? — Мо не узнает свой голос. Хриплый, сдавленный, немного обиженный. Глаза закрываются от слёз, появилась небольшая головная боль, которая через несколько минут разрастётся. — Ходил тут недалеко, нужно было привести мысли в порядок, — Тянь приподнимает Шаня с ковра на балконе и выводит в тёплую квартиру. Шань хмурится, видит, что у того разбиты руки и смотрит, нахмурив брови. — Как будто ты не понимаешь… — и этим всё сказано, добавить больше нечего. Мо Гуань Шань не может с точностью и полной уверенностью сказать, когда влюбился в этого придурка. Он не может вспомнить день, когда понял, что без Тяня и дня прожить не может. Это происходило постепенно: сначала ты даешь себе установку, мол, только немного, совсем чуть-чуть и я пойду спать, а оно забирает тебя с головой, не отпускает, держит в тисках. Рыжик поначалу злился на самого себя за то, что эта надуманность его долго не покидает, что эти выдумки плотно засели у него в голове и с каждым днём больше принимают образ правды, чем простых мечтаний. Ну влюбился. В парня. Шань правда пытался абстрагироваться, но тот день на баскетбольной площадке был его последней каплей. Хэ Тянь уже несколько минут смотрит на это светлое, почти что бледное и вытянутое лицо. Вроде жрёт нормально, но куда-то это всё улетает, не оставляя и грамма жира. Тянь приподнимает руку и подносит пальцы к закрытому веку, нежно и аккуратно проводит кончиком пальца. Сначала веко, потом ресница. Брови дергаются, уголок губы поднимается и Тянь замирает. «Пронесло…» — и Хэ убирает руку, продолжает смотреть в это любимое лицо, получавшее какое-то бесконечное количество раз кулаком. Сломанный нос, выбитый задний зуб, язык даже как-то сильно прокусил до крови, пришлось ехать в больницу. Хэ улыбается этим воспоминаниям и замирает с улыбкой на губах, когда Мо переворачивается на другой бок, спиной к Тяню и задница вылазит из-под одеяла. Тёмноволосый замирает, почти не дышит, проглатывая восхищенный вздох, потому что такую беззащитность в Мо можно увидеть крайне редко, а случаи по пальцам одной руки пересчитать. Он осматривает его спину и облизывается: одна лопатка чуть-чуть приподнялась, плечи придерживают подушку, левая нога подогнута и достает почти до живота. Тянь привстает на локте и пододвигается, осматривая всю картину с высоты. Он так любил это юношеское тело, которое хоть и укрепилось, но осталось прежним. Любимое, родное. Такое нельзя променять на какие-то миллиарды, золото или драгоценности. Это Тяня, слишком личное. — Хей… — голос темноволосого не сильно хриплый, ведь уже несколько минут как не спит, но ниже на одну октаву. Рыжий не отзывается, потому что Тянь неправильно действует. Он начинает с верха: покусывает загривок, совсем чуть-чуть, он не хочет сделать больно — может огрести; спускается чуть ниже и целует верхний позвонок и чувствует, как по телу Шаня распускаются мурашки. Тянь улыбается и продолжает спускаться, оставляя за собой ковер из поцелуев и красных отметин. Позволил шалость — пару укусов. — Мо-о… — как жвачку, тянет последнюю букву и ждёт реакцию, хоть что-нибудь, а в ответ только посапывание. Тянь знал, на что идет, когда Рыжик к нему переехал. Их время сна немного различалось. Если темноволосому нужно было совсем чуть-чуть, чтобы выспаться, то Шань спал до последнего, чтобы стопроцентная шкала удовольствия заполнилась до ста одного процента. И Тянь часто заставал утром картину, когда Шань, морщась, крутился во сне, что-то бурча себе под нос. У него в телефоне даже есть отдельная папка с фотографиями, где был спящий малыш Мо. Такое нужно запечатлять. Хэ продолжил, опускаясь чуть ниже и дошел до копчика. — Гуань Шань, ты слишком долго спишь, проснись, — ждёт. — М-м… Съеби в туман, я хочу поспать, — Тянь видит, как Мо укладывается на подушке поудобнее и улыбается, не отвечает. Он знал, как заставить Рыжика проснуться, тем более, что это, наверно, будет действеннее и как-то поприятнее, чем ледяная вода на лицо. Лучше не вспоминать тот случай… Тянь опускается ещё ниже и целует одну из половинок, засасывая нежную и светлую кожу. Тут она даже светлее, чем на остальном теле. Как бы сильно Рыжик не пытался загореть, у него никогда не получалось. Всё доходило до того, что потом сидел весь в сметане и придумывал план, как незаметно удалить позорные фотки с телефона Тяня, который, сука, фотографировал исподтишка. Хэ добирается до самого сокровенного места, раздвигает половинки, смотря прямо туда. — Ты хули творишь? По ебалу захотел? — Мо приподнимается на локтях, но сильная рука опускает его обратно, придерживая, чтобы тот не брыкался. — Ты такой ласковый с утра, Мо, — Тянь облизывает рядом со сфинктером и слышит сверху недовольный стон и попытку вырваться из-под сильной руки. — Там же грязно, придурок, это, блять, пошло… — последнее он подавляет где-то там внутри, потому что Тянь проходит языком по не слишком сжатому колечку мышцу. Сексом они занимались часто, даже… Слишком часто. Иногда это было похоже на какой-то бой — на утро, подходя к зеркалу, Мо материл свое отражение, но слова предназначались лежащему на кровати Тяню, который ржал до коликов в животе. А потом Рыжик выходил из туалета, брал подушку с пуфика и со всей силы, что есть после бурной ночи, кидал её в эту нахальную рожу. Благодаря отвлекающему маневру, он садится чуть выше бёдер и легко ударяет в живот, в ответ слышит: «ты убил меня», — и пока Тянь не видит немного улыбается. Улыбка пропадает, когда Хэ откидывает подушку в сторону, даже не обращая внимание на то, что та упала на пол, приподнимается, чтобы обнять Мо за спину и опускается обратно. «Отпусти», — «Нет». Не отпустит. Не сейчас… Наверно, никогда. Тянь вставляет язык и слышит сверху ругательства. Изменился не изменился, а материться как сапожник не перестал. — Если ты сейчас не заткнешь свой рот, то я заткну его тебе кое-чем другим, — Тяню не хотелось покидать это приятное местечко, но, чтобы заткнуть, нужно было немного пригрозить. Пока не чувствует, как Мо немного успокаивается, даже не пытается как-то продолжить. Шань опускает голову и утыкается носом в предплечье. Тянь хмыкает и снова проталкивает язык, кладёт руки на мягкие половинки и начинает вырисовывать круги языком, словно рисовал картину. Тянь слышит сверху сдавленный стон. Шаня было не сложно вывести на такие эмоции, тем более Хэ за несколько лет совместного жительства нашел все его тайные точки, на которые нажмешь и всё — Мо как миленький подаст голос. Проталкивая язык дальше, тёмноволосый понимает, что не достанет до простаты, поэтому проталкивает палец. Анус расслаблен после ночи, поэтому это он может себе позволить. Даже что-то большее… — Сука! Прекрати это делать! — Мо не выдерживает. Гордый слишком, что с него взять. Тянь не обращает внимание на то, что парень пытается выбраться из-под ловкого языка и замирает в какой-то момент, смотрит на стену, но будто мимо нее. Рот приоткрыт в немом стоне и Хэ ведет. Он смотрит на своего малыша Мо и тот уже не такой малыш, каким был раньше. Развратный, доступный, покладистый, но если надо, то Тянь получит пяткой в нос. За дело, просто так они уже не дерутся. Тянь вставляет ещё один палец, проходит по ним своим язык и прокручивает, задевая простату и слышит сверху стон. Тихий, стесняющийся, короткий, но стон. «Ещё немного…» — Хэ высовывает пальцы и видит, как Мо поворачивает голову и хмурит брови, мол, ну и хули остановился? А потом это выражение с лица пропадает, когда Тянь нависает сверху и проталкивает головку. — Тянь, урод!.. — Мо стонет куда-то в подушку, пытается уйти от этих странных и блядских ощущений, но крепкие руки с выступающими венами, шрамами, которые оставил даже Мо, удерживают того за талию. Правая чуть приподнимается и ложится на горло. Мо пытается что-то сказать, но его дёргают вверх и входят до конца. Шань хватает одной рукой ту, что быстро переместилась на его талию, а второй за запястье руки, что продолжает удерживать его горло. Мо хрипит и закрывает глаза, сжимает до боли и звездочек под закрытыми веками. На ухо ему что-то шепчут, но Шаню похуй — он пытается уйти от этого приятного чувства внутри. — Ты такой податливый… Мой малыш Мо, — и Шань краснеет. Сначала румянец покрывает щёки, а потом безжалостно перебирается на уши и шею. Тянь стонет в плечо, немного прикусывает и зализывает место. Хэ смотрит на шею, где после такой хватки останутся синяки и немного ослабляет давление пальцев, но продолжает удерживать. — Закройся, — Мо выдавливает это охрипшим голосом и чувствует грубый толчок сзади. Сдавленный стон, из уголков глаз выступают слёзы и Мо ничего не может с этим поделать — такое было всегда. В их самый первый раз Тянь доставил Мо столько нежности, сколько ни одна девушка не получала под темноволосым. Он целовал каждый сантиметр тела, спрашивал «не больно?», «может, мне остановиться?» и получал в ответ только «ну если начал, хер ли останавливаешься?». Мо казался храбрым, он и был храбрым, но не здесь, не в постели. Не под весом горячего тела, не под тёплыми руками, которые оглаживали его бёдра, немного щекотали ступни, проходились кончиками пальцев по подбородку и просто любили. Шань никогда и ничего такого не испытывал с кем-то, да он и не испытает. Не потому что не позволят, хотя и это тоже, а потому, что не сможет. Так, как это делает Хэ — не делает никто. Это его собственная техника, его искусства доставления удовольствия, всё это его. Позже Шань сам начал напрашиваться. Поначалу Хэ было непривычно это видеть, ведь Мо мог провести диалог внутри, в котором неизвестное существо победит и Шань продолжит молчать, ничего толком не объяснив и не сказав. А Тяню интересно, ему до усрачки хочется знать, как Шаню хочется, как Рыжику приятно. Тянь не стал щипцами доставать это из Мо. Он сам всё узнал. Сейчас он немного наклонил голову и увидел выступающий бугор в животе. Он знал, что это верх пошлости, поэтому упустить это момент не мог. — Малыш Мо, посмотри, — он берет ладонь, что накрывала сверху его и спускает чуть ниже, а когда доходит до бугра, то слышит жалобный всхлип и сопротивление руки, — я вот здесь… Так глубоко в тебе, так приятно… — Аргх, зава-а… — он не смог договорить, потому что в этот раз Тянь толкнулся слишком сильно и так же сильно задел простату, а у Шаня искры из глаз. Мо приятно, ему чертовски приятно. Ему до боли в заднице приятно всё это, что он готов терпеть это мимолётную грубость, что всегда останется с Хэ Тянем. Но так даже лучше, без этого Тянь не будет самим собой, Шань именно за эти хреновые мелочи и полюбил парня. Хэ чувствует, как рука Мо начинает спускаться вниз и он вовремя ухватывает её поудобнее и заводит назад. — Ты кончишь только от моего члена в своей заднице, — Мо стонет открыто громко и надрывно. Пугает Тяня тем, что вдруг голос сорвет. А Тянь не останавливается, продолжает вбиваться до одури, до скрежета зубов и таких запрещенных засосов на шее — рубашка на работе слишком открытая. Был запрет на это, но Тяню сейчас абсолютно плевать. Он трахает почти до потери сознания, уже бёдра начинают болеть от таких сильных толчков и через пелену удовольствия он слышит «Тянь, остановись», но вбивается только сильнее. Тянь знает, что если он снова попадется на эту уловку, то всё это прекратится. Хэ держит руку Шаня за спиной и удерживает до красноты на запястье. Рука, что была на горле, уже давно убрала вторую руку за спину и Тянь огромной хваткой перехватил обе, а вторую положил на бедро Мо. Сжимает, оставляет следы, которые будут менять цвет постепенно. — Б-блять, ты затрахал, — Тянь не понимает, шутит ли сейчас Мо или нет, но не останавливается, доводя начатое до конца, как когда-то сказал Гуань. Оба кончают со стоном на губах: один даже не стонет, а кричит, а второй куда-то макушку, тихо и низко. Они продолжают стоять в такой позе и Тянь чувствует, как Мо сейчас упадет вперед лицом и придерживает того за живот, случайно кладёт руку на бугор. — Ты специально?! — Мо пытается спихнуть руку, но попытка тщетная. — Нет, — темноволосый продолжает так стоять. На коленях, прижимаясь грудью к потной спине и вдыхает такой близкий и знакомый ему запах: кондиционер для постельного белья, немного паприки и Тянь. Мо пахнет Тянем. Хэ Тянь может сказать, когда влюбился в Мо Гуань Шаня. Может сказать число, месяц и год их первого поцелуя на той жалкой школьной баскетбольной площадке. Может сказать, во что они были тогда одеты, какая была погода, какие были уроки. Хэ Тянь может сказать, когда первый раз признался в любви Рыжику. Мо в тот момент остолбенел и молчал, долго и устрашающе. Хэ уже думал, что с признанием поторопился и нужно было подождать ещё хотя бы лет так пять или шесть, но его обнимают слабые руки, удерживая в крепкой хватке. «Ты… Больше никогда такое не говори, это как-то по-пидорски звучит», — Хэ не пытается убить за это Мо, нет. Он спокоен как удав, только улыбается и повторяет ещё раз. А куда-то в шею, совсем тихо и из-за проезжающих машин за окном и гулом людей это можно было и не расслышать, отвечают «я тоже, козлина». Может ли Хэ сказать, что им было трудно? Да. И эти трудности будут до конца их счастливой жизни. Только теперь их двое. И справляться они будут со всем этим дерьмом вдвоем.

***

— Ты кончил в меня, сучара. Будешь сам это всё вымывать. — Я только с радостью.