лента в волосах

Все кончено. Кажется, все наконец возвращается на круги своя. Мэй больше пришелся по душе облик лисицы, Сино-Одори оказалась для нее неплохой подругой, да и общего у них нашлось довольно много. Кицунэ, махнув мужчинам серым хвостом на прощание, скрывается в изумрудной темноте леса. Масамунэ и Кадзу остаются вдвоем на солнечной опушке. Все произошло будто бы слишком быстро. Только недавно они вместе разгребали тонну загадок, которых становилось все больше с каждым найденным ответом, только недавно Кадзу привел Мэй в деревню синоби, только недавно пришлось знакомиться с самураем, и вот — уже прощание с лисицей, и Кадзу не знает, что делать дальше. — Ну, дальше каждый сам? — ниндзя улыбается уголком губ, оборачиваясь к Масамунэ и немного склоняя голову. — Да, — тот даже не смотрит в его сторону, устремляя спокойный взор куда-то вдаль, — но у меня есть к тебе небольшая просьба. — Я весь внимание. — Ты ведь знаешь, что мне нужно совершить небольшой обряд, — Кадзу с удивлением отмечает, что ронин нервно заламывает пальцы, — раньше за ним такого не наблюдалось. Он всегда спокоен, эмоции выражает лишь полуулыбкой и легким поднятием бровей, и Кадзу иногда даже думалось, что у Масамунэ парализованы лицевые мышцы и участок мозга, отвечающий за чувства. Синоби приглядывается, едва заметно щурясь. Действительно — пальцы гнет, не показалось. — Мне нужен для него помощник. Сильный и хладнокровный, — Масамунэ смотрит исподлобья с явным намеком, а Кадзу нравится с ним играть, и он молчит, сдерживая улыбку. — Думал, ты согласишься. — И что от меня требуется? — Помочь мне умереть. Кадзу слушает подробности обряда Сэппуку, которые ронин рассказывает почему-то с осторожностью, будто боится напугать, и все, чем синоби отвечает на рассказ — насмешливо поднятая бровь. — И все? — Масамунэ кивает. — Ладно. — Ладно? — Ладно, — Кадзу хмыкает и смотрит с привычной насмешкой. — Ты думал, я откажу? — Да, — отвечает Араи неуверенно. А Кадзу не впервой. Бывал он на таких мероприятиях, знает, что к чему, и уже заранее закатывает глаза на очередное обучение от бывалого воина, указывающего, как правильно размахивать самурайским ножичком, как держать лицо при отсечении головы и в каких случаях рубить голову надо тотчас же. Кадзу знает все эти тонкости почти наизусть и думает, что в следующем веке надо будет сделаться самураем. В день обряда синоби волнуется. Наблюдает за Масамунэ, что, стоя в одном лишь кимоно и кобакама* перед небольшим окном, затягивает волосы в тугой жгут. «Чтобы тебе удобнее было»**, — со своей обыкновенной легкой полуулыбкой говорит он. Кадзу сегодня улыбку выдавить не может. На протяжении трех дней он вынашивает в своей голове план по спасению Масамунэ. Да, синоби ни черта не знает, почему хочет помочь ему. Пользы никакой, выгоды тоже. Обычное человеческое желание спасти. Такое обычное, что становится страшно, но Кадзу держится холодно и отстраненно, мол, да, я всего лишь помогаю хорошему знакомому исполнить долг чести, потому что никто, кроме меня, на это, видимо, не способен. Араи с тихим вздохом вновь распускает волосы, слегка взъерошивая их, пробираясь пальцами меж тяжелых темных прядей. Опять зажимает в зубах темную ленту, опять заводит руки за голову, опять закручивает длинные волосы в жгут. Кадзу думает, что такая длина до жути неудобна, и хочет отстричь ненужное прямо сейчас, достав меч из ножен, закрепленных на поясе. Но такое поведение сочтут неподобающим. Какое оно, вообще-то, и есть, но ниндзя любит удивлять, обожает наблюдать за обескураженными лицами людей вокруг. Сейчас же представление приходится отменить — предстоящий обряд слишком серьезен, да и зрителей в комнате, за исключением Масамунэ, нет. Кадзу случайно царапает язык, проведя им по острому клыку, и внутренне шипит от неприятных ощущений. — Волнуешься, самурай? — синоби просто не может побороть свою насмешливую интонацию, она всегда летит вперед него. — Ронин, — склонив голову, поправляет Араи с некоторой печалью в голосе. — Нет. Меня готовили к этому с детства. Учили не волноваться. Так вот в чем дело. — А ты? — Кадзу даже вздрагивает от ответного вопроса. — У тебя же это впервые. Участие в подобных обрядах. — Я как-то присутствовал на одном, — почти и не врет, — еще в юности. Не на самом действе, конечно, но присутствовал. — Масамунэ бросает тихое «понятно» и, наконец, закручивает волосы на макушке. Сжимает темную ленту в ладони, придерживая копну волос другой рукой. Кадзу посмеивается. — Помочь, ронин? Снова распустишь, — не дожидаясь ответа, синоби поднимается со своего места, вмиг оказываясь за спиной Араи, и затягивает ленту в замысловатый узел. Масамунэ проверяет получившуюся прическу, осторожно дотрагиваясь до нее рукой. — Спасибо. Кадзу жмет плечами, хитро поднимая брови, и думает, что его план проходит точно по составленному сценарию. Он кладет ладонь на плечо ронина, чуть сжимает, заставляя того вздрогнуть, свободной рукой наклоняет его голову, открывая себе доступ к шее, и с характерным хрустом рвущихся тканей вонзает клыки в четко намеченное место на коже. За столько пролетевших веков Кадзу одним только взглядом определяет верную точку на шее, ошибки невозможны. Масамунэ даже не успевает опомниться и предпринять хоть что-нибудь — так быстро все происходит. Ему остается только вяло ударить-ткнуть синоби локтем в ребра. По телу разливается теплая тягучая слабость, сознание с завидной скоростью окутывает дымка сна, и ронин успевает только взглянуть на ниндзя, прежде чем бессильно закрыть глаза и осесть на пол рядом со стеной. А Кадзу думает, что никогда еще не видел столько эмоций на лице Масамунэ и столько испуга в его темных глазах.

***

Тесно. На небольшой территории, отведенной для обряда, без труда помещаются семь присутствующих, но Кадзу все равно испытывает жуткий дискомфорт на этом огороженном участке земли в саду. То ли отвык за несколько лет, — в последний раз он присутствовал на Сэппуку около семидесяти лет назад, — то ли волнуется, сработает ли план. Масамунэ снова спокоен, мертвецки бледен и буравит взглядом землю, стараясь не смотреть на Кадзу. Тот лишь едва заметно хмыкает, чтобы не услышали остальные. Прислуживающие помогают Араи избавиться от одежды, и кимоно падает к его ногам, обнажая верхнюю часть тела. Масамунэ опускается на колени, и на лице его, как и раньше, нет ни единой эмоции. Холод и равнодушие. Переводит взгляд на Кадзу, смотрит снизу вверх, моргая пару раз, и синоби услужливо подает Масамунэ поднос с кинжалом. Они кивают друг другу, и ронин, все так же держа лицо, вонзает оружие глубоко в живот, медленно ведет его дальше, разрезая себя горизонтально. Кровь сочится из открывшейся раны, струйками стекает вниз, пачкая брюки. Кадзу передает поднос стоящему рядом прислужнику и вынимает из ножен блестящий меч — наверное, Масамунэ начищал его всю ночь, прежде чем отдать ниндзя. Это, кажется, его фамильный меч. Когда синоби переводит взгляд с оружия на Араи, тот уже уводит кинжал вверх, в район грудной клетки, — заканчивает. Кадзу с готовностью заносит меч и, дождавшись, пока Масамунэ окончательно завершит действие, одним четким движением рубит его голову, оставляя ее висеть на тонком лоскутке кожи. Конец. Долг чести выполнен. Кадзу невозмутимо протирает меч белой бумагой, избавляя его зеркальную поверхность от крови, поднимает, резко дернув, отрубленную голову Араи, и, придерживая его широкий подбородок рукоятью меча, показывает свидетелям. Те одобрительно кивают и направляются к выходу из ограждения — впереди чайная церемония. На смену им приходят двое самураев с белыми ширмами в руках и смотрят на Кадзу с немым вопросом. — Я помогу, — мягко улыбнувшись, отвечает он. — Не стоит, — даже не раздумывая, один из самураев отрицательно мотает головой. — Ступайте, в доме чай подают. Все уже там, — второй активно кивает, расправляя ширму и выворачивая голову почти на сто восемьдесят градусов, чтобы уследить за разговором. — Ладно, — продолжая улыбаться, синоби пожимает плечами и исчезает за бамбуковыми воротами. Скрывается за невысоким белокаменным зданием, опирается спиной о стену и вглядывается в светлую лазурь неба, слегка щурясь от слепящего солнечного света. Совсем рядом слышится тихое шуршание самураев, накрывающих ширмами бездыханное тело Масамунэ; в доме неподалеку из открытого окна доносится звон посуды и приглушенные разговоры, уносимые ветром подальше от ушей Кадзу. Потоки воздуха треплют легкие черные пряди, и ниндзя, в очередной раз раздраженно убирая волосы с лица, решается перевязать низкий хвост, сделав узел чуть туже. За спиной, наконец, раздаются неторопливые шаги самураев, их тихие удаляющиеся разговоры. Кадзу бесшумно скользит по стене за угол, стараясь не попасться воинам на глаза, и через несколько секунд вновь оказывается за изгородью. Обезглавленное тело Масамунэ, скрытое ширмой, у ног ниндзя, и тот, опустившись на колени, насмешливо фыркает, отбрасывая ткань и присоединяя голову к шее. Рваная рана на коже стягивается на глазах, оставляя после себя лишь грубый шрам. Масамунэ вдруг широко открывает глаза, шумно втягивает носом воздух и поднимается так резко, что Кадзу едва успевает отпрянуть, дабы не столкнуться с ронином лбами. Он одним махом откидывает с себя белую ткань, проходится ладонями по еще недавно изрезанному животу, натыкаясь лишь на выступающие шрамы и засыхающую кровь на коже и брюках. — Какого черта? — Араи глубоко дышит, но на Кадзу смотрит с привычной прохладой. — Что это? Что пошло не так? — Я думал, ты понял, — синоби самодовольно хмыкает, поднимаясь с колен и направляясь к противоположной стороне ограждения с клинком в руке. — Укус. Сейчас ты его не почувствуешь, — Масамунэ отдергивает руку от шеи и думает, что у Кадзу на затылке есть глаза, — шрам от меча свежий и слишком широкий. Но могу поздравить: долг чести тебе поможет исполнить только крушение мира. — О чем ты? — Масамунэ прекрасно понимает сказанное, но верить совсем не хочет. Кадзу, обернувшись всего на несколько секунд, подмигивает и хитро улыбается. — Если пойдешь за мной, я отведу тебя в безопасное место. А дальше каждый сам. Треск рвущейся ткани. Стремительно удаляющаяся спина Кадзу в светлом одеянии — последнее, что видит Араи перед тем, как подняться и отправиться следом.

***

Кадзу устал. Бесконечное время поначалу казалось сказкой. Кадзу нравилось проживать каждый раз новую жизнь, становиться новым человеком, создавая себе личность с нуля, но однажды рвение жить иссякло. Свой десятый век Кадзу провел в обличье самурая, но вечная беготня и борьба быстро наскучили, и пришлось возиться с инсценировкой смерти. Все вышло безукоризненно, никто даже не заметил подставы — Кадзу по другому и не может. Воин тогда, в далеком семнадцатом веке, трагически «погиб», защищая своего даймё. А свободный Кадзу, потерявший личность, вновь отправился на поиски новой жизни. Но, неожиданно для него самого, все желания закончились, и, за отсутствием свежих идей, пришлось идти по второму кругу. Простой селянин, затем зажиточный князь, снова ниндзя, снова селянин. Скучно. Бессмертие утомляет. Но смотреть за развитием цивилизации и новых технологий оказалось увлекательно. Привыкать ко всему приходилось долго и невероятно муторно, но Кадзу старался. Изучал новые дисциплины, старался соответствовать каждому времени, в котором приходилось существовать. Всегда идеально вписывался, не выделяясь среди современников. Кадзу не нравятся камеры видеонаблюдения, которые везде развесили в последние пятьдесят лет. Ловить людей в темных переулках становится с каждым годом все сложнее — нападение могут зафиксировать на записи, отправиться с нею в полицию и закрыть потенциального убийцу на неопределенный срок. А возможное пожизненное для Кадзу равняется долгой и мучительной пытке — физической кончины он все равно не дождется, будет лишь наблюдать за тем, как смерть косит всех сотрудников тюрьмы. Зрелище абсолютно неинтересное, да и питаться все равно как-то нужно будет, а на нескольких сокамерниках долго протянуть не выйдет. Но Кадзу научился терпеть голод, контролировать его. Может прожить без крови около месяца, забавляясь безвкусной людской пищей.

19.09.19

Такси привозит его к высокому темно-синему зданию, что сливается в столь поздний час с ночным беззвездным небом, выделяясь на его фоне лишь редкими горящими окошками. Кадзу любит иногда проводить здесь время. Нет, точнее, в самом здании он никогда не был и даже не знает, для чего оно предназначено — может, отель, подпольный торговый комплекс или вообще жилой дом — ни одной вывески на фасаде не наблюдается. Зато из-под земли глухо доносится музыка, и Кадзу улыбается своим мыслям, заворачивая на лестницу, ведущую вниз, в подвал. Здесь он любит проводить время. С каждой ступенью музыка все сильнее бьет по ушам, и когда Кадзу открывает тяжелую скрипучую дверь, его почти сносит звуковой волной. В этом клубе редко бывают новые люди. В основном здесь собирается одна и та же компания, поэтому посетители уже давно друг с другом знакомы, и некоторые даже ближе, чем требуется. В помещении пиздецки душно. Кадзу пробирается к барной стойке, ловя женские взгляды и приветственные мужские кивки, хищно улыбается, подмигивает и кивает всем в ответ, наскоро затягивая черные волосы в низкий хвост. Жаркожаркожарко, пот каплями стекает по шее, хотя в клубе Кадзу находится от силы минуты полторы. Проскакивает мысль, что водолазка сегодня явно лишняя, и лучше было отдать предпочтение футболке. — Тебе как обычно? — Кадзу отворачивается от танцпола, пробегаясь взглядом по новому бармену, кажется, Дереку или Данте. Работает здесь чуть больше месяца, но почему-то усвоил, что для Кадзу есть «как обычно», хотя тот и имени его не запомнил. Все-таки, наверное, Данте. — Да, — лениво бросает вампир, постукивая по светло-серой поверхности столешницы подушечками пальцев. Мимо то и дело снуют гости заведения, изредка — работники, и с каждым приходится здороваться рукопожатием, а с некоторыми девушками — легким поцелуем в щеку. Кадзу этот ритуал раздражает ужасно, но за столько лет посещения клуба он уже входит в привычку. — У нас новый официант, — улыбаясь, бармен ставит на стойку стакан с полупрозрачной жидкостью, — он должен тебе понравиться, — игриво подмигивает, тут же ускользая к другому гостю в попытке спрятаться от гневного взгляда. Кадзу презрительно фыркает, но все же вновь устремляет взгляд в шевелящуюся толпу, старается выцепить из нее какого-нибудь незнакомого парня в официантском фартуке. Этого он знает, этот его сюда привел, этот… Сука. Этот оборачивается прямо на Кадзу, будто чувствует «ненавязчивое» сканирование, и нагло, с вызовом смотрит своими почти черными глазами, в чужих прожигая дыру. Кадзу нервно отхлебывает алкоголь из стакана, не может заставить себя отвернуться. Официант же спокойно расставляет бокалы и тарелки с закусками на столик, о чем-то улыбчиво болтая с посетителями. Улыбчиво? Он улыбается? — Привет. На высокий сиреневый стул напротив опускается девушка, как бы невзначай оправляя короткую юбку. Кадзу лениво переводит на нее взгляд. Азуми. Конечно. — Давно тебя не видно. Все в порядке? — склоняет голову, обворожительно улыбаясь, и тянет руку по столу к ладони Кадзу, сжимающей стакан. — В полном, малышка, — насмешливая ухмылка у него на века, — а ты сюда еще не переехала? Странно, ночуешь ведь здесь. Азуми заметно теряется, но вида старается не подавать. Продолжает улыбаться, глядя в глубокие черные глаза напротив. Она действительно часто ночует в клубе, оставаясь здесь с новыми и старыми знакомыми. Кадзу однажды удалось попасть на такую тусовку, и с тех пор он всегда уезжает после посещения заведения домой, в каком бы состоянии ни находился. Даже если рубит прямо за барной стойкой, даже если Азуми соблазнительно манит за собой в темный коридор — нет, нахер, домой-домой-домой. — Что за новый официант? — Кадзу кивает на парня, теряющегося в толпе посетителей. — Не видел его раньше. — А, студентишка вроде, переехал откуда-то, — Азуми жмет плечами, лишь мельком пробегаясь взглядом по официанту. — Имя как-то на «М» или на «Н», я не расслышала. — Я не сомневался. На «М». Масамунэ. — Красивое имя, — Азуми мечтательно улыбается, прикрывая глаза. — Не то, что у меня, правда? — насмешливо фыркает Кадзу, на что получает ощутимый шлепок по руке. — Стой, вы знакомы? — Пересекались. Стук подноса о столешницу за спиной заставляет Кадзу вздрогнуть и раздраженно обернуться, наткнувшись взглядом на точеный профиль блядского официанта. — Данте, — Кадзу все-таки угадал имя, оказывается, — бутылка Рон Рико и четыре стакана. И быстрее, я просрочил крайнее время подачи. Странно, почему же? — Освоился? Теперь вздрагивает уже Масамунэ. — Добрый вечер, — по привычке почтительно кивает, хотя давно уже в Японии не живет, и в этом нет необходимости. — Что-то желаете? — Если только поболтать наедине, — Кадзу быстро проводит языком по нижней губе, проследив за опустившимся на секунду взглядом Масамунэ. Узнал же, к чему этот жалкий фарс и игра в незнакомцев? Азуми, лишенная внимания, пробегается пальцами по тыльной стороне ладони Кадзу, слегка сжимая ее. — Не сейчас, сладкая, — он оборачивается, посылает ей воздушный поцелуй и вырывает руку из цепкой хватки. — Скройся с глаз. Азуми послушно уходит, сливаясь с людьми на танцполе, а Кадзу вновь поворачивается к Масамунэ, уже присевшему на стул напротив и устало опирающемуся на руку подбородком. — Освоился? — повторяет. — Вполне, — холодно отвечает официант, приподнимая брови и посматривая на бармена. — И как? — Лучше бы я тогда умер, — натянуто улыбается Масамунэ. Данте ставит на круглый металлический поднос четыре круглых стакана и бутылку рома. — Время просрочил, вынужден удалиться. Кадзу все еще удивляет проявление эмоций на этом четко очерченном лице. Араи поднимается со стула, забирает поднос и уходит, не оглядываясь на старого знакомого. Несет заказ к дальнему столику, где расположилась шумная компания парней, снова улыбчиво говорит им что-то, как и прошлым посетителям, как и всем здесь, наверное. Кадзу ревнует, блять, и даже не собирается этого отрицать. Он бросил Масамунэ тогда. Оставил в одиночестве разбираться с новой жизнью, даже не разъяснив ничего: ни мотивы своих действий, ни дальнейшего плана, ни элементарных способов выживания. В первую сотню лет ведь жутко мучает голод. Ломает изнутри, заставляет раздирать собственное тело. Пресловутая кровь животных, которой якобы можно заменять человеческую, утоляет голод лишь на ничтожно малое количество времени, и издевательство над зверьками в таком случае бессмысленно. Молодых вампиров обычно после обращения берут под крыло более опытные, а Кадзу трусливо сбежал. Потому что испугался. Своего поступка, ответственности и себя самого. Он отвел Масамунэ в безопасное место, достаточно далеко, чтобы он не нашел дорогу обратно и чтобы не нашли его, замел за ним следы и скрылся, а когда захотел вернуться и объясниться, Араи уже нигде не было. Кадзу корил себя за это все следующие пятьсот лет, даже предполагал, что ронин не справился с новым телом и погиб, не выдержав изменений в организме. Но вот он сейчас. Жив, вполне здоров и спокоен, только нервно теребит ленты на фартуке, завязанные в бантик за спиной, что-то выслушивая от посетителей. Кадзу чувствует себя отцом, бросившим ребенка, и ему это пиздец как не нравится, он хочет избавиться от этих мыслей, ощущений, но в груди предательски что-то скребет. Подросший сын, ненавидящий родителя, прямо перед глазами, презрительно улыбается в лицо и сбегает от контакта. И Кадзу не имеет ни малейшего понятия, как исправить ситуацию. С нажимом проводит языком по острому клыку, царапая как можно сильнее, желая отрезать его к херам — все равно ведь не пользуется. — Позови кого-нибудь на замену, — официант возникает из толпы прямо рядом с барной стойкой, оставляя на ней поднос. — Я на пару минут, — Кадзу решает, что двухсекундный взгляд, брошенный на него, можно расценить, как зеленый свет. Араи удаляется в дальний коридор, и вампир направляется вслед за ним. — Нам хватит пары минут? — оказавшись рядом с Масамунэ на небольшом балкончике, Кадзу легко проводит рукой по его пояснице, задевая ленты форменного фартука, и становится рядом, опираясь на перила. — Ты меня недооцениваешь. — Тебя не звали, — рычит Масамунэ, достает из переднего кармана джинсов шуршащую пачку, зажигалку, зажимает сигарету между губ и поджигает ее слегка подрагивающими пальцами. — Ничего себе, — смеется Кадзу, насмешливо приподнимая бровь и следя за дымом, уходящим в небо. — Где тебя этому научили, малыш? — Что? — Араи давится дымом, — Тебе лет-то ненамного больше, чем мне, не советую такими словечками разбрасываться. — Что ж, согласен, девятьсот лет разницы — не приговор, — Кадзу пожимает плечами, а Масамунэ давится дымом еще раз. — Зачем? — Что? — Укусил меня. — А, — вампир расплывается в улыбке, сжимая холодные перила. — Рад, что ты спросил. Я не знаю. — То есть? — Масамунэ хмурится, оборачивается на собеседника. — Не знаю, — жмет плечами, — захотелось. Ты слишком привлекателен, чтобы я позволял тебе вот так просто умереть. — То есть?.. — То и есть, — отрезает Кадзу, наклоняясь к самому лицу официанта, заставляя того слегка отшатнуться. — Закрой рот и позволь мне совершить то, зачем я действительно это сделал. Рука, зажимающая между пальцев сигарету, обессиленно опускается. Масамунэ старается, честно, блять, старается держать себя в руках, казаться невозмутимым — ты думаешь, что сможешь победить? Все силы спускает на подобие холодного, презрительного, прежнего взгляда. Здесь прежний ронин, ледяной, безэмоциональный. Его не проймешь никакими словами, интимным шепотом, рукой на пояснице, постепенно опускающейся все ниже, никаким горячим дыханием на губах. Ничего не берет, нет. Масамунэ — камень. Но Кадзу так улыбается, так по-своему, шепчет что-то в чужие губы, опаляя их своим дыханием и все приближаясь, сокращая расстояние. Он смеется хрипло и смотрит исподлобья. Масамунэ думает, что так сильно ненавидит его, эту улыбку, это лицо, этот голос, руки, тело, волосы, ненавидит настолько, что еще немного — и сорвется. У него нет права на поражение. Знай свое место. У Кадзу всегда все продумано до мелочей. Он знает, что делает, у него есть план, которому он четко следует. Но Масамунэ сбивает вампира с толку, заставляет глаза расшириться, а сердце испуганно замереть. Легко проводит длинными пальцами по скуле, фыркает и резко подается вперед, сталкиваясь с сухими губами Кадзу. Тот посмеивается в поцелуй, но не отстраняется, — естественно, — лишь поворачивает на пару секунд голову ко входу на балкон, чтобы убедиться в том, что дверь заперта. Кадзу так ненавидит целоваться с вампирами. Ему хватает собственных острых клыков, режущих то щеки, то язык. А херов Масамунэ, кажется, специально кусает его губы, пуская кровь и тут же ее слизывая. — Не поможет, — Кадзу отстраняется, чтобы перевести дух, и не упускает возможности поговорить. — Ты не сможешь насытиться моей кровью. Как и своей. — Я в курсе, — чуть припухшие губы Араи в чужой крови, и Кадзу, неожиданно для самого себя, находит это зрелище невероятно соблазнительным. — И я не пытался. — Азуми — бесконечный сосуд с кровью, — вампир отворачивается, облокачиваясь спиной на перила и складывая руки на груди. Заметив на себе недоуменный взгляд Масамунэ, продолжает: — ей плевать на укусы. Тащишь ее в спальню и делаешь, что хочешь, — ей нравится вообще все. Выпьешь немного — не заметит. Обожаю ее за это. — Это же ужасно. Использовать ее так. — Ладно, убивай людей в подворотнях, — Кадзу пожимает плечами, подходит ближе и проводит ладонью по груди Масамунэ. — Кстати, ты знал, что можно обходиться без смертей? Араи шокированно раскрывает глаза и мотает головой. — Н-да, провести тебе краткий экскурс все-таки стоило.