Три-ви-ально

Как оказалось, действительно можно любить человека много лет и разлюбить во вторник. Точнее, это была среда. Когда он вернулся домой, солнце ещё только садилось. Робин накрыл на стол, пока Вик мыл руки. Какая-то домашняя версия китайской лапши была очень горячей и очень острой. Виктор задумчиво накручивал её на вилку — не особенно хорошо пользовался палочками — и думал о том, стоит ли брать детали из явно недавно ограбленного конвоя по дешёвке, или лучше подождать, пока "отстоятся". А Робин сказал: — Нам нужно расстаться. Наверное, самым поганым было то, что это был самый обычный день. В тот день Мальстрём не ввалились в его клинику с пушками на перевес, здания не обрушилось посреди Найт Сити, очередной Киберпсих не устроил кровавую резню в их районе. Нет. За окном садилось солнце, ехали по своим делам автомобили, под окнами какая-то девчонка уламывала своего парня дать ей проехаться на его мотоцикле. А человек, с которым Виктор прожил последние пятнадцать лет, сказал, что им нужно расстаться. Они не ругались. Ни в тот вечер, ни с утра, ни днём до этого. Медленно поднимая глаза от своей лапши, Виктор вообще не мог вспомнить, когда они ругались в последний раз. Кажется, весной. Вик тогда сказал, что начинается горячая пора, а Робин ругался, что он снова будет весь в работе. Потом они помирились, они совершенно точно помирились, Виктор помнил, что ещё спросил об этом, чтобы убедиться, не спускать на тормозах... Робин не злился. У него не подрагивала правая сторона рта, как это бывало каждый раз, когда он злился. Робин не был обижен. Когда он обижался, он ел торопливо, и всегда старался как можно скорее отгородиться чем-то, будь то экран или одеяло. Робин волновался, слегка. Это выдавали его плечи, хромированные кончики его пальцев, его язык, мелькавший между губами. Он отводил взгляд и пережёвывал кусочки восстановленных овощей. Вектору хотелось спросить: что? Хотелось ещё секунду тешить себя иллюзией, что ему показалось. Что это может оказаться глупой шуткой, из тех, которые молодежь устраивает друг над другом ради минутной популярности. Или что ему послышалось. Может, что он просто-напросто неправильно понял смысл. Что речь идёт о какой-нибудь поездке или ещё чем-нибудь. Если он даст себе минуту, выиграет её у осознания, он придумает миллион оправданий. Но Виктор давно научился принимать удар как мужчина. — Почему? — Я просто... Больше тебя не люблю. И больше не могу жить с этим. Потом он говорил, конечно, что-то ещё. Что-то насчёт того, что никто не виноват, просто так случается. Что Виктор замечательный, и он обязательно кого-нибудь себе найдёт. И вообще, он заслуживает лучшего. Того, чтобы его любили, по крайней мере. И хорошо, что у них ничего толком нет. Ну там, детей, животных. Кого-то, кому будет не наплевать. С квартиры он, конечно же, съедет. Прямо сегодня — сумка уже собрана. Остальные вещи заберет чуть позже, когда окончательно устроится. Да, он уже подписал контракт, получил ключи, осталось только въехать. Адрес оставлять не будет, так лучше. Он всё продумал. Вообще всё. Виктор молча ел. Такое машинальное действие, без какого-либо смысла, без какого-либо удовольствия. Он не чувствовал вкус, не чувствовал даже то, оставалась ли лапша всё ещё горячей. Он просто накручивал её на вилку и отправлял в рот. До тех пор, пока миска не опустела. И Вик вместе с ней. Он никогда не умел говорить о чувствах. Когда они с Робином только начинали встречаться, он даже честно спросил, не проблема ли это. Роби тогда, кажется, ответил, что он всегда предпочитал тем мужчинам, которые говорят, тех, которые делают. Кажется, в тот вечер это последний раз сыграло в его пользу. Виктор спросил, что из крупных вещей тот планирует забрать. Сказал, что Робин может пока оставить себе ключ, отдаст позже. И, кажется, что ему лучше уезжать сейчас, ночью на улицах совсем... Шумно. Робин всегда всё понимал быстро. Он подхватил сумку, пообещал разобраться с остатками вещей в ближайшие пару дней и ушёл. И вот так всё закончилось. Виктору не хотелось даже думать о том, что он чувствовал. Виктору хотелось попросту сделать вид, что у него нет никаких чувств. На самом деле это ведь просто вопрос режима, привычки. Пятнадцать лет — большой срок, ты забываешь, как было прежде, тебе начинает казаться, что никакого прежде и не было. Нужно просто вспомнить. На это просто уйдёт время. Ночью его выворачивало. Не физически, нет, лучше бы это. Он бы хотя бы знал, чем закинуться. Нет, его бил озноб и странное чувство тревоги. Хотелось выбраться из кровати, выйти в город и просто куда-то идти, неважно куда. Хотелось забыться сном, чтобы время прошло как можно скорее, чтобы начался новый день, новая работа, чтобы руки и голова были заняты. Хотелось напиться. Не просто пропустить рюмку-другую, как он позволял себе иногда, а нажраться в хлам, чтобы потом рвало, чтобы голова была тяжелее ног, чтобы вообще забыть, кто он есть. И не хотелось ничего. Виктор сказал себе, что ему просто нужно отвыкнуть сперва. Научиться жить одному, научиться жить зная, что когда ты ляжешь в постель сегодня вечером, теплого тела рядом уже не будет. Что не с кем будет поговорить за ужином. И что некому теперь покупать содовую с виноградным вкусом. Нужно просто немного пересмотреть свои планы. Перетрясти, сделать ревизию. Потом, когда всё в голове немного уляжется, когда он перестанет искать Роби в отражении зеркала и вслушиваться, ожидая услышать его шаги, когда перестанет закидывать во сне руку на его половину кровати, чтобы почувствовать, что та холодная и пустая, когда перестанет удивляться отсутствию пустых бутылок в квартире и грязной посуды в раковине — тогда можно будет попробовать найти плюсы. Что-нибудь про деньги. Теперь они не будут улетать так стремительно. Что-нибудь про время. Можно будет заняться наконец чем-то, чем давно хотел. Вспомнить бы ещё, что это было. Вспомнить бы ещё, как это вообще: чего-то хотеть. Шаг за шагом, нужно просто вернуть свою жизнь в правильное русло. Вик совершенно точно мог справиться с этим. Вик мог собрать разорванный гранатой кишечник и не поморщиться, мог вырубить одним ударом человека с неплохими имплантами, мог работать, когда к его затылку приставляли двустволку. А потом он просто увидел ключ от своей квартиры на столе Мисти, медленно сел на какой-то диванчик и не смог подняться. Мисти, конечно, умничка. Она принесла чай, она села в другом углу с какой-то книгой. И ни о чём не спрашивала. Виктор не знал, сколько они сидели так. Понимал просто, что каждый раз, когда он пытался подняться, у него будто не хватало сил, не хватало заряда. Потом отвращение к себе всё-таки победило. Он встал, кивнул Мисти в качестве благодарности, и пошёл домой. Конечно, он напился. Всерьёз, на два дня выпал из жизни, и ещё столько же потом приводил себя в порядок. В его возрасте алкоголь бил по организму сильнее, чем он это помнил, а рипер с трясущимися руками не нужен был никому. И просто так, в пустоту большого города, он тоже шёл. Бродил от улицы к улице, дошёл до центра, не поднимая глаза на уличные вывески, не оборачиваясь на звуки стрельбы. Потом постарался наладить режим. Рано ложиться, рано вставать. Держать себя в форме. Придерживаться расписания. Следить за здоровьем, за режимом, за собой. Говорить себе, что не так много людей в этом городе умудряются дожить до его лет. Нужно приложить все усилия, чтобы это того стоило. Это помогло. Какая-то помесь его природного спокойствия с его же стойким упрямством. Сжимать зубы. Делать вид, что всё нормально. Не хорошо, нет. Хорошо — это вообще непозволительная роскошь для Найт Сити. Нормально, даже чуть лучше, чем нормально. У него есть руки и ноги, у него есть дело, которое его прокормит. Банды не выставляют счета за его голову, полиция не кружит рядом с кабинетом, он одинаково неинтересен всем корпорациям города сразу. Он не ловит зубами пули каждый день, чтобы было, чем поужинать. Просто после пятнадцати лет что-то в его жизни закончилось. А кажется, будто сама жизнь. Сколько раз он собирался набрать номер? Позвонить. Иногда — попроситься назад. Сказать, что он всё исправит. Что он умеет работать над собой. Чёрт, он видел людей, которых пересобрали из таких кусков, что там не понятно, осталось ли что-то вообще, и если он может поменять человеку тело хоть целиком, он, конечно, может поменять и себя. Он готов, если нужно. Он хорошо держит удар, Робин может просто вывалить на него свои претензии, хоть все разом, и он постарается всё исправить. Они же умудрялись как-то улаживать всё целых пятнадцать лет. Смогут и теперь. Иногда — сделать что-нибудь почти безумное. Например, предложить ему просто уехать из Найт Сити. Поискать лучшей жизни. Куда-нибудь, куда угодно. Говорят, есть на свете места, где безумно красиво. Или где очень, очень тихо. Они смогут начать всё заново. Риперы или нет, но врачи ведь нужны везде. Он что-нибудь придумает. Иногда — просто найти какой-нибудь глупый повод. Любой. Зацепиться за что угодно. Спросить, помнит ли он телефон общего знакомого или как они тогда всё-таки перенастроили климат-контроль. Потом спросить, как он там. Всё ли хорошо. Предложить встретиться, выпить. Они ведь могут остаться друзьями, могут же? Хотелось услышать его голос. Хотя бы на автоответчике. Его голос почему-то теперь особенно сильно связывался у Виктора в голове со спокойствием. И в то же время стыдно было даже за такие мысли. Казалось, они что-то вроде болезни, жара, нужно сделать что-нибудь, чтобы убрать их, пока эта зараза не распространилась дальше по телу. Убедить себя, что дело лишь в уязвленном самолюбии, например. В рухнувших планах. Или в том, что не любит терпеть неудачи. Что дело вовсе не в том, что человеку болезненно, отчаянно может быть нужен другой человек. Виктор был доктором. Он знал, что это не так. Мисти была подарком судьбы. Она всё знала, вообще всё, может, даже больше, чем он сам. Виктор видел несколько раз, как она болтала с Робином, дожидавшимся его после очередного дня. И он не просто так оставил ключ у неё, не нашёл в себе силы даже зайти и попрощаться окончательно. Мудак. Нет, не мудак. Просто они оба терпеть не могли лишние драмы. Они были вообще во многом похожи. Спокойные, рассудительные. С первых дней им друг с другом было как-то до странного уютно. Не хотелось ни приключений, ни страстей. Большую часть времени не хотелось выбираться из их логова. Они оба были такие самодостаточные, цельные. Так казалось, по крайней мере. Виктор никогда не думал, что нуждается в Робине так сильно, так отчаянно. Мисти была подарком судьбы. Она всё знала, но ничего не говорила на этот счёт, не давала никаких советов, не рассказывала о судьбах и встречах, не пыталась почистить его энергетику. Она улыбалась ему, когда встречала, говорила про новых клиентов, приносила какие-то сплетни. Она помогала Виктору делать вид, будто ничего не случилось. Она напоминала ему, что ничего и не случилось, на самом-то деле. В Найт Сити жизнь шла своим чередом. Где-то на улицах воевали друг с другом банды, а чуть выше над ними — корпорации. Кто-то держал в руках свой первый большой куш, кто-то ехал на свалку в багажнике, кто-то грабил, кто-то трахался, кто-то решал начать всё с нуля, кто-то въезжал в город, а кто-то бежал из него. В Найт Сити шла обычная жизнь. Точно так же, как в тот день, когда жизнь Виктора перестала походить на жизнь, и превратилась во что-то вроде того суррогата, который продавался в автоматах на каждом углу под разными обманчивыми названиями. Кто не был подарком судьбы, так это Джеки. Нет, Джеки был прямым как палка и резким, как короткое замыкание. Джеки был Джеки, этим всё сказано. Он потащил Виктора в бар и попытался напоить. Снова. Потом болтал что-то про океан, в котором много рыбы, и хлопал Виктора по плечу, а тот сжимал челюсть и тратил все свои оставшиеся силы на то, чтобы делать вид, что всё нормально. Всё нормально, жизнь не закончилась. Она просто стала очень, очень пустой. Постепенно отступила даже тоска. Вот она была, и вот её не стало. Теперь не хотелось набрать тот самый номер, теперь стало понятно, что ничего не вернуть. Холод на другой половине кровати стал привычным. Одинокие вечера тоже. Счёт прирастал. Работы не убавлялось. Появились новые планы, новые перспективы. Ничего крупного, так, приятные мелочи. Пустота внутри росла и крепла. Кажется, она сожрала всё, что ещё оставалось. Его перестали интересовать ставки, ему стало, по большей части, наплевать на жизнь клиентов, которая раньше вызывала в нем пусть слабую, но искорку интереса. Он слушал Джеки в пол-уха, не придавая особого значения его словам, будто тот был радио, включенным на фоне. Он всё реже спрашивал у Мисти, что нового "в этом мире и в том". Забывал кормить кошку. Хорошо, что это делал кто-то ещё. Хорошо, что не забывал кормить себя. Его даже перестало волновать, проживёт ли он так до конца своей жизни. Оказалось, что всё может измениться в один день. Словно там наверху кто-то всё-таки есть. И этот кто-то развлекается, щёлкая пальцами и ставя всё с ног на голову. Джеки сперва начал говорить про него, про своего нового знакомого. Говорить, какой он славный парень. У Джеки было множество достоинств, это верно, но он совершенно не умел, по мнению Виктора, разбираться в людях. Его спасало лишь то, что сам Джеки по своей природе притягивал в основном людей хороших. Но его восторженным отзывам Вектор не верил. По его мнению, этот парень вполне мог оказаться обычным проходимцем, умеющим очаровательно улыбаться и красиво говорить. Потом Джеки стал говорить, что обязательно однажды их познакомит. Так уж он был устроен. По его мнению, кажется, все, кто ему нравился, должны были рано или поздно превратиться в одну большую семью. Он будто пытался создать что-то вроде сети, соединить концы. Мисти говорила, что это его особая миссия. Мисти, кажется, в него бесконечно верила. Виктор не верил ни во что. Разве что в то, что наемник в клиентах — это хорошо, но только пока он может платить. У Джеки с этим часто было негусто, но его Виктор считал своим другом. Не хотелось бы, чтобы он повесил на Вектора другого "вечного должника". Виктор сказал об этом прямо. Пусть приходит, конечно. Когда будет в состоянии оплатить свои желания. Джеки посмеялся и покивал. Сказал, что его новый знакомый человек чести. И Виктор в это, конечно, не поверил. Потом Джеки позвонил, сказал, что они заедут. И попросил помнить: он привел не просто клиента, он привел своего друга. Дружба — то, что пока ещё нельзя купить. Даже в Найт Сити. Вик решил, что он, конечно, улыбнется. Скажет, что рад видеть друзей Джеки. Поболтает немного во время процедуры. И, конечно, сразу очертит границы. Он не занимается благотворительностью, не работает в долг, не делает одолжений и никогда не берется за то, что может поставить его под удар. Друзья Джеки не становятся автоматически его друзьями. Он вообще не в том возрасте, в котором заводят друзей. В котором пускают кого-либо в свою душу. Там уже и без того... Натоптано. А потом он забыл обо всём. В тот самый момент, когда новый друг Джеки шагнул в его кабинет. Нет, это не была любовь с первого взгляда. Вик не верил в такие глупости. Просто в тот момент, когда он увидел улыбку, слишком спокойную для кого-то столь молодого, заметный шрам на лице, светлые глаза... В этот момент что-то внутри напомнило, что оно ещё существует, что оно не превратилось в выжженные пустоши, вроде тех, что за городом. Что человек — это всё-таки, зачем-то, больше, чем сумма отдельных его частей. Всё, что Джеки говорил про этого "славного парня" догнало Виктора разом. Догнало и ударило в грудь. Но он, как обычно, улыбнулся, протянул руку и сделал вид, что всё нормально. Снова. А славный парень, новый друг Джеки и — было это в его глазах, где-то в глубине — будущая легенда Найт Сити, улыбнулся ему снова. — Я Ви.