Девушка, что видит счастье

Мир шиноби был жестоким. Очень. Это знали все. Мир шиноби — место, где с кровью утекала любовь и белой ядовитой пеной изо рта выхаркивалось счастье — мало кого щадил. Можно было бы сказать, что никого — уж Саске знает. Но Наруто — девушка, пережившая войну, смерти и потери — оставалась собой на протяжении всего времени, всей ее жизни. Узумаки — наивное дитя, которое кинется на первый же крик о помощи. И пусть он будет от врага во время войны, и пусть он будет повторяться десять раз, пока остальные насмехаются. Учиха устало смотрел на девушку, что просто-напросто истерзывала себя своим оптимизмом. Сколько же нужно пережить, чтобы он уже с концом пропал, если этого — Саске страшно даже упоминать чего — попросту не хватило. Наруто была странным, просто невообразимым исключением, что лишь подтверждало правило. Почему-то именно ее наивность и непосредственность, глуповатые детские насмешки решил пощадить тот жестокий мир — место, где братья убивают друг друга, где друзья ударяют в спину, а дети расплачиваются за ошибки родителей жизнью — в котором они жили. Их мир. Она насмешливо щурила глаза, когда только выбиралась из очередной передряги. Мир между деревнями был несбыточной мечтой, что разрушилась спустя два года после Четвертой Мировой, а девушка все также готова была падать на колени, умоляя о нем. Казалось, в ее небе всегда будут парить белые журавли, а песок останется сухим, приятным и нагретым солнцем. Учиха иногда кажется, что его подруга — на самом деле гораздо больше — сошла с ума. Впрочем, не ему одному. Но, дело в том, что Наруто — девочка-героиня, девочка-солнышко, наивная-глупышка — всегда была такой: с широко раскрытыми этому миру глазами и распахнутыми навстречу руками. Саске видел ее непоколебимую уверенность в светлом будущем. Ему было жаль, потому что приходилось каждый раз закрывать ее спину от тех объятий, что предлагал ей в ответ этот мир. И каждый раз Учиха лишь тихо вздыхал, поглаживая по спине девушку, что плакала навзрыд, будто ей все также было пять. Иногда он спрашивает себя, искренне удивляясь: как же она прожила те года, пока он — ослепленный ненавистью глупец — был вдалеке. На это отвечала Сакура с потрепанной одеждой, с кровью людей на руках — не врагов, своих. На это отвечал Шикамару с глубокими тенями под глазами. Тсунаде закусывала губу сожалеюще, потому что это — непосредственность, спонтанность, веру в мир во всем мире — просто так и не вытащишь, не вытянешь из Наруто. А девушка благодарно смеялась Саске, вставала — поправляла детские хвосты, хлюпала носом и делала наигранно уверенный вид — и шла вперед, снова-снова-и-снова. Некоторые считали ее наивность, переплетенную с поистине невероятным оптимизмом, обычной глупостью. И лишь избранные видели в этом силу. Энтузиазм блондинки заряжал всех, заставляя подниматься с колен, протягивая руки к свету, стараясь чуточку согреться. А Наруто никогда не была жадной. То, что отражалось блеском в ее ярких глазах, было невероятной силой вновь надеяться. Она была одной из немногих (единственной), что видела светлый будущий мир, за который они все и всегда сражались. Кого ни спроси, все ответят, что сражаются за детей, за светлое будущее, за настоящий мир, где не будет бед, войн и слишком ранних смертей. Саске, возможно, также бы сказал. Но он не видит того, за что они все надрываются. А Наруто видит. Наруто видит то, что они называют счастьем. Она грезит им, наблюдает за ним по ночам, выстраивает его своими тонкими пальцами. И добиваться этого мира старается также — без потерь, без крови, без бед, без смертей, без отчаяния. Она в двадцать семь морщится от боли, словно шестилетка от противной царапины на ладони. Вот только Саске сидит рядом с ней, пока Харуно смахивает капли пота и чуть ли не падает в истощении — чакры и усилий Курамы практически не хватает. Практически, слишком слабо сказано. Учиха поджимает губы, когда девушка — его наваждение, его счастье, его солнце — кашляет кровью и сжимает его бледную руку в попытке отвлечься. Наруто почти тридцать, Наруто сипло дышит, напоровшись на дружелюбие этого мира, и все также щебечет о чем-то, что совершенно невыполнимо. Узумаки выживает, конечно же, выживает. Мир шиноби всегда относился к ней по-особенному, будто ставя эксперимент, ожидая шедеврального конца. Саске не спит третью ночь, четвертую, пятую, переставая считать. И вновь встречает Наруто — его светлое будущее — все такую же наивную. Она отмывает светлые волосы от крови, заплетая их в два привычных хвоста, она широко тянет улыбку, и ее шрамики причудливо изгибаются. Она смущенно прячет бинты, что спрятать невозможно — они покрывают ее всю. Саске больно, ему больно за двоих. Ведь Наруто откидывает боль подальше, она стремится помочь, она радостно смеется, влетая к нему в объятья. Ее вырывают из костлявых лап смерти раз за разом, оставляя новые шрамы, а она все также не верит в Шинигами. Или верит, в его снисходительность и доброту. Она продолжает насмешливо скакать из стороны в сторону, рассказывая счастливые истории, а Саске постепенно задыхается. Он хотел бы оградить ее от всего этого жестокого мира, но понимает, что это невозможно. Наруто выходит из палатки, протягивает ему раскрытую ладонь, нежно улыбаясь, с той же добротой, что и годы — десятилетия — назад. Она приглашает его идти вместе с ней к миру, в который Узумаки безостановочно верит, не обращая внимания на тягости и тревоги. На то, что один раз он уже разрушился. Саске почти физически больно. У него все внутри сжимается от этой яркой улыбки, потому что с каждым днем, с каждой битвой, с каждой смертью он боится, что ее конец все ближе. Что, черт возьми, она просто бесследно разобьется на мелкие осколки. О, Ками-сама, как же он этого боится, ведь за улыбкой посереют сапфиры, потускнеет смех, погаснет сама Наруто. Узумаки — наивное дитя, улыбается так трогательно, что сердце заходится в быстром ритме, ударяясь о ребра. Саске, скорее всего, когда-нибудь все же опоздает и не успеет, наверное, когда сам уже погаснет. Но мир не потемнеет без него — может, наоборот. А вот без Узумаки утонет во мгле. Саске проклинает себя, проклинает слишком оптимистичную Наруто, проклинает чертову войну, потому что им хватило еще тогда — в семнадцать. Но все равно принимает теплую ладонь, совершенно не огрубевшую за эти года. Именно Наруто почему-то постоянно прощают наивность, прощают ее открытость миру, в какой-то мере этим восхищаясь. Саске не простят. Но он сжимает в своих объятьях Узумаки, стараясь скрыть слезы сожаления в ее мягких волосах. Девушка искренне смеется, гладит нежно его по спине, удивленная таким порывом Учиха. Наруто непростительно хороша для этого мира — места, где жертвуют деревнями ради себя, где все предают ради власти. Где у людей в сердцах сидят отвратительные демоны, ужаснее Джуби, во много раз. У Наруто наивный, не вытравленный смертями и кровью, блеск в глазах, яркая улыбка, не стертая побоищами. И Саске ничего не остается, как вновь и вновь ограждать Наруто — его свет, его будущее — от зазывающих объятий этого мира.