Рискни или упусти шанс

      Фетиша на пиджаки Ваня за собой не помнил. Ему самому было неуютно в костюмах — то ли дело футболки и джинсы, на девчонках Ване нравились мини-юбки, а на парнях — зауженные брюки и майки, оголяющие мускулистые плечи. Однако в стенах ФЭС оперативники обычно носили костюмы, и этот факт не вызывал у Вани никаких чувств. До поры до времени.       Пока не захотелось проследить ладонью линию плеч, скрытых под шерстяной тканью темного пиджака. И пока Ваня не заметил, как натягивается ткань на лопатках, стоит обладателю костюма скрутить подозреваемого и прижать к стене. Прижимание к стенам волновало не меньше — только успевай глотать слюни — но пиджаки-то, пиджаки?.. Пока напасть не распространилась на всех служащих ФЭС, но уже ставила перед серьезной проблемой — пускал слюни Ваня на того, на кого точно не стоило. Есть такие люди: снаружи как люди, а внутри терминаторы, такие согнут в рогалик и выбросят, сколько ни объясняйся и ни оправдывайся, возможно, что и объясняться-то будет нечем — язык завяжут морским узлом и за ухо натянут. А Ваня влип.       Так влип, что сейчас в отражении зеркала разглядывает ту самую линию плеч и тот самый темный пиджак, и рубашку под ним, и брюки с острыми — как не порезаться? — стрелками. Кто гладит их по вечерам?       — Долго еще? — вопрос Круглова приводит в себя. И вовремя — еще чуть-чуть и Ванин интерес был бы виден, и тогда… А он вовсе не хочет в рогалик.       — Да готов я, готов, товарищ майор.       Отражение в зеркале показывает Ване Ваню: под глазами круги, волосы топорщатся по сторонам, рядом с уголком губ засохло пятно от кофе, джемпер вылинял от стирок, джинсы вот-вот свалятся, и никакой ремень не спасет. Может потому что их так и носят на бедрах, но как объяснить твердолобым майорам, рожденным в конце пятидесятых? Майорам, облаченным в этот чертов костюм, который лишает Ваньку способности внятно объясняться… На столе ждут своего часа очки без диоптрий и записанная тетрадь. Хорошо, что в лаборатории затянуты жалюзи, плохо, что на помощь никто не придет.       — Вылитый студент, — заключает Круглов, когда заканчивает оглядывать Ваню с головы до ног. Нехорошо как-то смотрит: вроде хмурится, но с хитрым прищуром. И взгляд не отводит. Николай Петрович присаживается на край стола и складки брюк пролегают от паха в стороны. Ванька шумно сглатывает слюну.       — Да не волнуйтесь, никто ничего не заподозрит. — Ваня и сам доволен тем, что видит в зеркале, а еще больше рад, что ему наконец-то доверили оперативную работу, даже опасную. Ответственную, во всяком случае. Ему и нужно-то всего день или два покрутиться на кафедре и познакомиться с подозреваемыми, а дальше дело сноровки и техники. Не убьют же его прямо там, в самом деле, и не отравят. Наверное. Хотя на это надежды меньше — все ж таки дело об изготовлении наркотиков.       — Может вместо тебя Белую отправить? — Круглов бросает взгляд на часы, и Ваня смотрит вместе с ним. Манжета рубашки выглядывает на свет неравномерно, и ее хочется потрогать пальцами: интересно, она мягкая или жесткая? — У Танюшки побольше опыта, чем у тебя.       — Это какого же опыта? — Ваня поигрывает бровями. — Белую раскроют прежде, чем она войдет в аудиторию.       — Почему же?       — Потому что красивых девушек запоминают, а значит вспомнят, что на лекциях ее никогда не видели.       — А красивых парней запоминают?       — Смотря кто, товарищ майор. — Ваня подмигивает, но, вопреки ожиданиям, Круглов не прекращает этот дурацкий разговор, не отрывается от стола и не вытекает из помещения, весь такой недоступный из себя, в чью сторону и дохнуть-то страшно.       — Да уж, наглости в тебе больше, чем в любом студенте.       — А давно вы, Николай Петрович, дела со студентами имели? Мы, студенты, народ наглый.       У самого Ваньки в голове сигналы тревоги звучат набатом, это как вирус или короткое замыкание — надо бежать, надо спасаться, перезагрузить мозг, починить оперативную память и усилить систему защиты. А Ваня горит и стоит на месте: Круглов стремительно встает и оказывается так близко, что можно уткнуться носом в отглаженный ворот рубашки и вдохнуть так глубоко, насколько возможно, чтобы легкие едва не лопнули. И так хочется проследить эту чертову линию плеч.       — А если по теме лекции спросят? — Круглов нависает над ним, как скала.       — А кто спрашивать будет?       — Преподаватель?       Ваня задирает голову, чтобы смотреть в глаза, улыбается широко, во весь рот, и давится нервным смехом. Куда-то разговор идет не туда: натянутый, как тяжи для рогатки, вот-вот дрогнешь и промажешь, или резинка порвется в руках. Но как удержаться?       — Предложу протестировать мои знания на практике.       — Это на какой же практике, Тихонов?       — А как обычно сдают зачеты и экзамены красивые студенты, — а затем Ваня прибавляет значительно: — Экспериментальным путем.       Николай Петрович даже не меняется в лице. Разве что ухмылка под усами становится шире, и, может быть, ноги нетерпеливо переминаются на месте, но в этом Ваня не уверен, Ваня смотрит в лицо и не отводит взгляда, совершенно завороженный. Это как игра с огнем — опасно, но завораживает.       — Что же ты можешь?       — А все могу, — Ваня улыбается снова. — Вам и не снилось.       — Откуда тебе знать, что мне снится?       Да, откуда ему знать? Ване много что снится, Ваня по себе судит — поэтому спит ночь через ночь, чтобы реже видеть сумасшедшие сны. После них смотреть в глаза одному отдельно взятому майору стыдно, да и в остальных глазах видится понимание. Может, у Вани на лице написано, с кого во сне снимал пиджак и о чью рубашку терся щекой?       — А вы расскажите, товарищ майор?       Кажется, даже воздух разряжен вокруг них. Дурацкий какой разговор, Ваня сам не верит, что это происходит наяву.       — И не пожалеешь?       — О том, что знаю ваши сны? Подумаешь, с моими не сравнятся.       — Как и с твоими талантами, я погляжу.       — Так вы еще не глядели, — ухмыляется Ваня и радуется, потому что на это возразить будет нечего, но победу празднует рано. Николай Петрович шагает вперед, и, да, теперь под Ваниным носом жесткий воротник рубашки и узел шелкового галстука. Дух захватывает, и в голове пожар, горит, полыхает, пламя лижет черепную коробку и стекает по венам вниз.       — Продемонстрируешь, студент?       Ваня рвано выдыхает.       — Так вы не мой преподаватель.       — А ты представь.       Ваня представляет. Отчетливо представляет, во всех деталях — даже в тех, которые знать не знает, вроде цвета белья Круглова и размеров члена. Сохранить лицо удается, разве что зрачки наверняка расширились и приоткрылись губы, а вот остановить фантазию — нет. Потому что как ее обуздаешь, когда Николай Петрович практически предлагает опуститься на колени, расстегнуть пояс на брюках и спустить их к лодыжкам, а затем взять у него в рот?       И ведь Ванька готов это сделать.       Он отшатывается, когда понимает: только несколько сантиметров отделяют от потери любимой работы и друзей. И отшатываясь, Ваня натыкается спиной на вешалку с одеждой и едва не переворачивается, неожиданно запутавшись в ногах. Зрительный контакт он уже разорвал, и больше взгляд не поднимет, потому что как тут посмотришь в лицо Николаю Петровичу, которому в мечтах уже отсосал со всеми мыслимыми и немыслимыми техниками?       — Ну и шутки у вас, — бормочет Ваня и растягивает джемпер на бедрах.       — Шутки?       Если Круглов и делает движение, чтобы поймать Ваню за руку, то безуспешно, потому что проскользнуть мимо него оказывается делом одной секунды, и еще одна требуется для того, чтобы выскользнуть за дверь.       Только выкинуть разговор из головы не так просто. Может, дело не только в костюме? Может, и вовсе не в чертовом пиджаке? Просто Круглов нравится Ване. Весь.