idfc

Пальцы сверкают золотыми кольцами, чернильные узоры украшают красивые, эстетичные руки. Золотые ролексы на запястье блестят под лучами белого и красного прожектора. Атмосфера накаляется все больше, красная капля тает на языке, а альфа, не замечая приятного головокружения, закатывает рукава темно-бордовой рубашки. Омеги сменяются другими, те сменяются третьими, и так далее. Хосок даже этого не замечает, а перед глазами один образ, светлый, золотом обрамленный. Он, наверное, сейчас дома, спит, или же рисует. Возможно того самого Хосока. Юнги поди, самый светлый луч в жизни Чона. Тот которого забрать у него – приговор смертный самому себе подписать, а Хосок как палач, его исполнит. Ведь, Юнги нельзя никуда от альфы отдалять, этот омега особенный. Самый близкий… друг. Всего лишь друг, но самый близкий в мире человек. Ближе кого-либо. При нем, у альфы будто крылья за спиной распускаются, а когда он видит себя на его рисунках – и таблетки на языке не нужно, чтобы себя по-настоящему счастливым почувствовать. Пусть Чон и не запрещает омежке встречаться с альфами, но чувство собственичества сковывает. Ведь видеть своего друга в компании другого альфы неприятно. Да что там, Хосока тошнит. И он на всякий случай, всех кто принес хоть щепотку боли его другу, пропускает через свой подвал. Они конечно, живыми возвращаются, но с глубокими, неизлечимыми психическими травмами (иногда даже с физическими). Ах… как же Хосоку щемило, когда Юнги нечаянно в разговоре упомянул свою недавнюю потерю девственности. Чон насилу расспросил с кем же, и потом этот альфа, к сожалению, или нет, с подвала не вернулся. Но Юнги перед этим с ним расстался, из-за того, что видите ли, он неопытен. Мину конечно было обидно, но виду он не подал и послал этого недоальфу далеко на все четыре стороны. Или нахуй. Уже не помню. Юнги звонит совсем неожиданно. Прямо в тот момент, когда рука альфы оказывается где-то на ягодице какого-то совсем непонятно откуда взявшегося омеги, пока язык старательно мажет по чужим, губам еще одного омеги, сидящего справа. Хосок отрывается от обоих и смотрит на экран долгие три или две секунды и немедленно принимает вызов. Музыка льется из колонок как дикая, запрещая слышать что-то еще, кроме нее. Но Хосок вообщем-то, не согласен и упрямо отвечает на входящий вызов. – Да воробушек, – это милое прозвище Чон дал Юну совсем нечаянно. А потом и получил еще за это, ведь Мин настолько засмущался, что едва согнал со щек алый румянец. – Что-то случилось? – омега, тот что справа, кривится. Этот альфа и таким теплым тоном? Что за розыгрыш? – Мне нужны твои референсы Хоба! – сладкий, похожий на возмущение голос льнет из динамика, заставляя альфу невольно потянуть уголки губ вверх. Это милое прозвище придумал сам Юнги в первый день их встречи. Пусть он сначала испугался Хосока, как-никак вид он имел как самый настоящий «Крестный отец». Но потом этот ребенок (не совсем, но для Чона навсегда им останется, и все равно что ему двадцать два) весело вскрикнул «Хоба!», как только узнал его имя. Видимо, это и было решающим моментом, завершением прошлой жизни. С появлением его «воробушка» все перекотилось с ног на голову. – Опять меня рисуешь? У меня фотографии уже закончились! – А кого мне еще рисовать? Кинь мне те фотки, когда Чонгук тебя сфоткал. Я видел их у тебя в телефоне. И не спрашивай, как я туда залез, пароль – мой день рождения, – хихикает Мин, а у Хосока глаза от этого смеха блестеть начинают. А блеск в них нездоровый, на призрачный похож, но отдает живым чем-то. Чувствами. Чон умело прогоняет их прочь. А Юн и не замечает ничего, Хосок об этом молится каждый день. О том, чтобы их никто не замечал, даже он сам, потому что больно невыносимо будет. Не один раз проходил. Когда-то давно, еще не повзрослев нормально. Такую боль тяжело вынести еще раз, а в особенности с этим человеком, тем, что занимает самое важное место в Хосоковом сердце. – Хорошо, сейчас скину. Или для этих твоих… – реверансов? – нужна живая натура? – Да! И не «реверансов», а «референсов»! – Мин чуть ли не вскрикивает, но вмиг затихает, – через десять минут чтобы был здесь! Хосок знает его адрес наизусть.

***

Знает наизусть и приезжает почти что за десять минут. Пусть Юнги так шутил, но тратить хоть одну секунду на другие дела, кроме времени с Юнги – не хочется. И Чон не тратит, заставляет себя вжать педаль газа в пол. Омега ждет его, и это, видимо, главное. Даже звезды так не привлекают, когда речь идет об этом омеге. Даже моргнуть будет большим грехом, моргнуть в те мгновения, когда ты его видишь. На эту светлую невинность даже метится запрещено. Потому что вокруг ее замка ждет дракон, а он воздух в огонь превращает. Мин мигом разлил в кружки любимый Хосоком зеленый чай, и забыв про него, начал выстраивать Чону позу. Рисует он невероятно. Каждый чернильный узор под кожей, каждую ювелирную деталь на цепочке или часах. Юнги ювелир. Пусть и на бумаге. А Хосок, на самом-то деле, только один может быть на акварельных листах скетчбука омежки. Только ему позволено, только его Юн может рисовать, и омега этого не скрывает. Наоборот, делает копии своих рисунков и дарит альфе как «мини-подарочки». У Хосока в спальне целая стена этими рисунками завешана. В той самой, в которой может находится только Юнги, никто больше. Он даже Чонгука – свою правую руку, туда не пускает. Ведь это особенное место, принадлежащее только ему и никому больше. Когда рисунок уже был готов, точнее, почти готов, Юнги обещал закончить немного позже. – Хоба, уже поздно, останешься у меня? – запрыгивая на альфу, омежка строит самое настоящее милашное личико (хотя ему и стараться не приходится) и как Хосок должен ему отказать? – Я давно не оставался у тебя, – Чон получше перехватывает Мина под бедрами, (обнаженными, мягкими, красивыми) и оглядывает вблизи, его лицо. Такая близость и на Юнги странным способом действует, румянец на щечках проявляется. И Мин умоляет, чтобы Хосок его не увидел. Ага, освещение прекрасное. – Ты еще не выкинул мою одежду? – Как я мог ее выкинуть? Я же знал, что ты еще придешь! – Ну вот, пришел. А теперь мне нужно в душ и переодеться. Юнги намек понимает и быстро спрыгивая с Хосока несется в комнату. Или убегает от смущения или растелять свою кровать. Хосок спит с ним, потому что «очень-вкусно-пахнущий». И Мина ничего не смущает. Абсолютно. Ну… может чуть-чуть. Хосок находит свою одежду в том же шкафчике: футболка, худи, белье и спортивки. Чон принимает душ, переодевается в спортивные штаны и худи и идет в комнату к омеге. Тот тоже переоделся и уже закутался в одеяло. Прыгнув с разбега на довольно большую кровать, как для одного хрупкого омежки, он быстро перетягивает на себя одеяло и получает злой (больше милый) взгляд Мина. Альфа улыбается и чмокает его в носик. Тот тут же успокаивается и льнет в теплые объятия. Они больше похожи на миленькую парочку безвозвратно влюбленных чем на друзей. Они иногда и сами об этом задумываются. – Дай мне свою кофту… пожалуйста, – подает голос Мин и поднимает голову вверх. Хосок вопросительно вскидывает бровь, но выдыхая, привстает, и сняв с себя черную худи, оставаясь с голым торсом, сразу отдает ее омеге, тот улыбается и пробормотав «спасибо» одел ее на себя. – Ты просто очень вкусно пахнешь… – Угу… – все что выдавливает из себя Чон, потому что нос его где-то между молочными ключицами, а руки вокруг хрупкой талии. Вскоре и губы на губах. И Юнги совсем не против. – Я люблю тебя.