Когда он приходил...

      В первый раз он пришёл, когда ей было одиннадцать. Её только начали посвящать в ремесло. Она была благодарна сестрицам, что так тянули с обучением и позволяли насладиться детством. Жаль, что хозяин всё узнал.       На её тело скалились четверо мужчин, торговались, как на аукционе, и, кажется, были не против уединиться с ней всей толпой. Это было бы вполне обычным делом. Это не столичный весенний дом, здесь ты хуже, чем вещь. Тело сковал страх. Взгляд метался по помещению, пока не наткнулся на человека прекрасного, как небожитель.       «Если кто-то и должен это сделать, – отчаянно смаргивая слёзы, подумала она, – то пусть это будет он».       Великолепный человек, словно почувствовав её взгляд, обернулся и встретился с ней глазами. Он был действительно прекрасен, но красоту его омрачала тяжёлая усталость, запрятанная в глубине зрачков. Только сейчас она заметила, что ему чуть больше восемнадцати на вид.       «Ах, небожители, – горько мелькнуло в её мыслях, – на вид прекрасные юноши, а внутри уставшие старики».       Она не отвела взгляда. Если её сломают этой ночью, то она хотя бы насладится видом этого прекрасного мужчины. Хотелось запомнить, впитать в себя его образ, чтобы верить. Хоть в кого-то верить.       Хозяин голосил соловьём и уже обговаривал цену за её первую ночь, как прекрасный небожитель решительно подошёл к ним. Мужчины замолчали, побледнели и склонили головы перед бессмертным заклинателем.       – Не хотите опробовать эту деву? – предлагает хозяин.       Она краснеет щеками от стыда, но упрямо не отводит взгляд от лица заклинателя. Смотрит, впитывает, пока не ушёл.       – Как тебя зовут? – спрашивает он и его голос прекраснее любой музыки, что она когда-либо слышала.       – Она будет откликаться на любое имя, господин заклинатель! – заверил хозяин.       Была в их публичном доме такая традиция, пытались походить на столичное заведение. У девушек, которых купили из рабства, имён не было до первой ночи с мужчиной. Потом хозяин сам давал его, а до тех пор звались они по номерам. Хотя посетители всё равно звали их как душе угодно.       – Не думал, что этот господин ощущает себя работницей сего благородного заведения, – по губам заклинателях скользнула ядовитая усмешка, быстро спрятавшаяся за тонким бумажным веером.       Хозяин растерялся, а ей стало смешно. Ещё никто не ставил его на место. Губы защекотал сдерживаемый смех.       – Прошу прощения, господин заклинатель, – начал было хозяин, но его уже не слушали.       – Как тебя зовут? – повторяет он свой вопрос.       Она стыдится отсутствия имени, но не ответить этому человеку не может.       – А-Цзю, господин, – произносит она.       Он медленно, с усилием кивает и поворачивается к хозяину, оплачивая ночь и весь следующий день в придачу. Мужчина подал ей руку, будто она молодая госпожа богатого дома. Ей чудится нечто успокаивающее в зелени его глаз. Она действительно была очарована.       Их комната была переполнена кричащими, развратными оттенками. Ей казалось, что само существование этого места оскверняет его светлый облик. Но она ничего не сказала. Страх снова сковал её.       Он мягко посмотрел на неё, будто понимал её чувства, и успокаивающее пообещал:       – Баобей, я не сделаю тебе ничего плохого.       Старшие сестрицы говорили, что верить таким словам ни в коем случае нельзя, но она почему-то поверила. Этому человеку хотелось довериться, даже если придётся обжечься.       – Что я должна делать, господин заклинатель? – спрашивает она. – Эта недостойная не умеет ничего из того, что умеют старшие сестрицы.       Он потянул её за руку к постели, и она повиновалась. Страха больше не было, только уверенность, что ничего плохого не случится. Что-то в глазах молодого (действительно молодого!) заклинателя тронуло её сердце.       Они присели на кровать. Она не сводила с него внимательного взгляда, а он замялся. Он прикусил на мгновение губу, выдохнул как-то по-особому тяжело и нерешительно опустил голову ей на колени.       Только сейчас она почувствовала как напряжены его плечи, как тяжела от усталости голова. Не удержавшись она ласково провела пальцами по длинным нежным, словно шёлк, волосам. Он не возражал.       Дыхание заклинателя стало размеренным, и он задремал. Она внимательно разглядывала его, и сердце сжималось от того, что она видела.       Она приметила в его тонкой фигуре собрата-раба, голод накладывает несмываемый отпечаток, уличного ребёнка, что сквозь недоверчивый прищур взирает на мир, и благородного заклинателя, образ, к которому он так стремится.       Аккуратно, чтобы не потревожить его сон, она сняла тяжёлую заколку с его волос и отложила в сторону. Заклинатель спал крепко, будто до этого не мог спать вовсе. Острое сожаление кольнуло сердце.       «Может и правда не мог», – печально подумала она.       Она понимала. Скорее всего многие такие же, как они, поняли бы. Сон – это доверие. Они не доверяли никому.       Она сидела неподвижно всю ночь и день, аккуратно перебирала его волосы и напевала колыбельные без слов, когда сон ненадолго покидал его.       Заклинатель проснулся к вечеру. Она провела без движения всё это время, ужасно хотелось встать и размяться, но она не позволяла себе этого. Он бросил на неё взгляд, нахмурился и внезапно склонил перед ней голову:       – Прости, баобей, – негромко заговорил он, она лишь растерянно взирала на искренне раскаивающегося мужчину. – Этот обещал, что не причинит тебе боли, но заставил тебя сидеть неподвижно так долго.       Сердце юной А-Цзю затопило нежностью. С ней никогда так не обходились, даже самые добрые сестрицы. Она расправила плечи, пошевелила ногами и светло улыбнулась господину заклинателю.       – Как эта ничтожная может не простить дорогого мастера? – в её голосе серебрится смех, заклинатель поднимает на неё потеплевший взгляд. – Но если благородному заклинателю так важно, то может ли он в знак раскаяния назвать этой своё имя?       Заклинатель слабо улыбается, забавляясь её дурачествами. Он знает, что она несерьёзно. По А-Цзю было видно, что она всего лишь хотела улучшить настроение мастера.       – Моё имя должно остаться в тайне, баобей, – мягко произносит заклинатель, у неё внутри всё плавится от того, как тепло с ней обращается этот невероятный человек. – Шэнь Цинцю.       Имя у господина заклинателя такое же волшебное и красивое, как он сам. Оно мягко перекатывается на языке, а потом звенит ветряными колокольчиками.       – Мастер Шэнь, – начинает она, как в дверь скребётся хозяин, его манера знакома каждой.       Их время подошло к концу, и это заставляет её грустить. Он ласково гладит её по голове и выходит из комнаты, являя хозяину холодного и неприступного заклинателя.       А-Цзю не слышит, о чём они разговаривают. Она разминает тело, что так сильно затекло за ночь и день, что она просидела практически неподвижно.       – Конечно-конечно, – слышит она подобострастный голос хозяина, – можете сами дать ей имя.       – Какое имя ты хочешь, баобей? – больше не обращает внимания на мельтешащего рядом хозяина спрашивает мастер Шэнь.       – Эта хотела бы имя такое же красивое, как и у господина заклинателя, – она хотела бы оставить что-то себе после ухода этого прекрасного человека. Хотя бы имя.       Мастер Шэнь долго смотрит на неё, пока, наконец, не улыбается украдкой.       – Тебя будут звать Минчжу.       Глубокий поклон – меньшее, что она может дать этому человеку за такое прекрасное имя. Одними губами она шепчет его, ощущает, как окутывает благое намерение мастера, что увидел в ней что-то драгоценное.       Тогда в Минчжу что-то расцвело.

***

      Вторая их встреча состоялась, когда Минчжу было пятнадцать. Она уже долго работала, теперь её звали старшей сестрицей, другие потухли, а она… она почему-то ещё держалась.       – Иди встречай клиентов на улице, – бросает ей строго жена хозяина.       Минчжу покорно следует её воле. Если бы было можно, она бы сбежала. Она бы хотела иметь возможность идти туда, куда хочется, жить так, как хочется. За такие свободолюбивые мысли заклинательская печать на ноге обожгла кожу.       На улице она встретилась глазами с ним. Изумрудная зелень его взгляда была устала.       – Мастер Шэнь… – шепчет она, и в его глазах вспыхивает узнавание.       Они снова наедине в одной комнате. Усталость этого человека вышла за все пределы. Она играет негромкую мелодию, охраняя сон своего благодетеля.       Мастер Шэнь оплатил ночь и последующий день. Он проснулся в полдень, обед они провели за беседой. Минчжу учили правильно вести беседу, развлекать гостей, но с мастером Шэнем это было не обязанностью, а чем-то естественным.       Третья, четвёртая, пятая, шестая встречи. Они встречались раз в три недели. Разговоры становились всё смелее, любовь в груди Минчжу вспыхивала всё ярче.       – Не говори глупостей, баобей, – фыркнул мастер Шэнь. – Зачем тебе этот старик?       Минчжу покачала головой. В этом был весь мастер Шэнь. Он видел проблему в себе, а не в куртизанке публичного дома.       – Этот старик благочестивее и лучше любого благородного мужа, – отрезала Минчжу, наливая чай. – Вы слишком строги к себе, мастер Шэнь. Неужели… неужели Минчжу недостойна вашей любви? – всхлипнула она, прикрывая рот рукавом.       Мастер Шэнь всегда терялся, стоило ей заговорить таким тоном. Шэнь Цинцю не любил себя, но почему-то испытывал к ней нежность и мягкость, что позволяли ему на время преодолеть ненависть к себе.       – Минчжу достойна всех благ этого мира, – говорил Шэнь Цинцю.       Ещё через десяток встреч Минчжу поняла, что мастер Шэнь не верит её речам. Для него это выглядело как покупка тепла и любви, а не настоящие чувства. Стало горько и больно.       Минчжу продолжала его любить, он продолжал покупать её тепло и любовь, не подозревая даже, что она отдаёт их только ему одному.       Шли года, Минчжу выросла. Она всё ещё была привязана к этому месту печатью, но мастер Шэнь будто всё больше проникался ей. Будто начинал верить.       Минчжу умела слушать, умела видеть, умела делать выводы. Шэнь Цинцю был искалеченным человеком с больным сердцем. Минчжу любила его всем своим израненным существом. Он неуверенно любил её в ответ, она видела.       Иногда, когда мастер Шэнь просыпался после долгого сна, водил тонкими пальцами по печати у неё на ноге, оставленной бродячим заклинателем всем работницам публичного дома. Он пообещал однажды забрать её. Разрушить печать и забрать из этого дома, сделать её свободной. Она попросила, чтобы её свобода была рядом с ним. Он промолчал недоверчиво, но что-то в его глазах поддавалось её любви. Медленно, но поддавалось.       А потом в оговорённый день, когда мастер Шэнь пообещал выкупить её, он не пришёл.       Бессмертный мастер Сюя перестал спускаться в город. Перестал приходить к ней.

***

      Давным-давно Минчжу потеряла счёт их встречам. Не требовалось считать, потому что мастер Шэнь обязательно к ней приходил. Нужно было лишь подождать.       Минчжу ждала. Умер хозяин борделя, его жена продолжала его дело. Минчжу начала угасать.       Вести из внешнего мира вырывали её из печальных мыслей, заставляли посмотреть вокруг. Работа, как и всегда, вызывала тошноту. Ей хотелось негромких разговоров с Шэнь Цинцю, ощущать его тепло рядом, слушать голос, цитирующий великие сюжеты.       Мастер Шэнь был единственным мужчиной, что не касался её. Её полуобнажённый вид не заставлял его терять голову от страсти, он говорил как она красива, но не более того. Они были счастливы, живя так.       Когда пошла новость о том, что сиятельный меч Сюя обвинён в сговоре с демонами, Минчжу чуть не умерла, пытаясь выбраться из здания, к которому была привязана проклятой печатью.       Когда по всей Поднебесной разнеслось известие, что бессмертный мастер Шэнь мёртв, Минчжу перестала запоминать дни.       Долгие годы она была куклой, на которой продолжала зарабатывать хозяйка. Минчжу было всё равно. Её пустой взгляд был направлен на улицу.       – Баобей, – мягко говорил когда-то давно мастер Шэнь, – ты прекрасно чувствуешь музыку.       – Минчжу хотела бы однажды писать музыку, – отвечала она, натянуто улыбаясь. – Но здесь это не позволено… тут любят старые сюжеты.       Мастер Шэнь тогда заплатил за несколько дней и слушал все её выдумки в музыке. Ему нравилось, как она играла. Иногда он играл сам, и Минчжу забывала, кто она.       – Минчжу, отдохни, – настаивал мастер Шэнь. – Ты неподвижна всё время, что этот спит. Ложись рядом.       Они спали друг у друга в объятиях, и это была любовь. Та самая любовь, воспетая в стихах и песнях. Не та любовь, что ей пытались навязать клиенты и хозяйка. Любовь Шэнь Цинцю была самая лучшая.       Её вывели на улицу. Она была безразлична ко всему ровно до момента, пока не увидела его.       Бессмертный мастер Шэнь шёл по улице с заклинателем в чёрных одеждах. Минчжу узнала своего благодетеля. Она сорвалась с места быстрее, чем кто-либо успел её остановить. Печать на ноге вспыхнула огнём, прожигая плоть до костей, но ей было всё равно.       «Жив, – пело в груди, – жив, жив, жив…»       – Мастер Шэнь! – улыбается она как прежде, остановившись в шаге от него. Мастер прикосновения любил только наедине. – Мастер Шэнь, вы пришли! Вы…       Минчжу осеклась. Сквозь невероятные глаза Шэнь Цинцю, старательно копируя его позу и выражение лица, глядел кто-то другой. Кто-то, кто не знал о мастере ничего. И дело было не в том, что человек под маской Шэнь Цинцю смотрел изумлённо, не узнавал её. Дело было в том, что это был не Шэнь Цинцю.       – Кто ты?.. – дрожащим голосом спросила Минчжу, внезапно дали о себе знать ожог на ноге и долгие годы апатии. – Где мастер Шэнь?       – Учитель, кто это? – мужчина в чёрном смотрел на неё настороженно, ревниво, встал так, словно хотел закрыть собой тело её мастера.       Незнакомец смотрел глазами мастера Шэня совершенно иначе, и Минчжу не могла понять, неужели никто не видит? Не видит нервный перестук пальцев по рукояти веера, почти испуганный взгляд на обычно полном достоинства лице? Неужели никто не видит, что мастер Шэнь… мёртв?       – Как давно ты здесь? – спрашивает она, кипящая кровь с шипением скатывается с ноги на землю.       Незнакомец смотрит непонимающе, открывает рот, чтобы что-то ответить, но Минчжу кричит, срывая голос, который так любил мастер Шэнь:       – Как давно здесь ты?!       Чужак распахивает прекрасные глаза мастера Шэня, внезапно понимая, что она спрашивает. Он бросает быстрый, еле заметный взгляд на своего спутника, будто страшится его реакции, но Минчжу всё равно. Если потребуется, она выгрызет ответ прямо из глотки обманщика.       – Давно, – осторожно и неопределённо отвечает незнакомец, но Минчжу внезапно понимает.       Незнакомец говорит с подбежавшей хозяйкой, которая на все лады костерит её и извиняется перед бессмертными мастерами за свою сумасшедшую работницу, а Минчжу стоит, придавленная грузом осознания, и смотрит в пустоту.       Мастер Шэнь не бросал её. Он просто умер и не смог прийти за ней. Он умер, и никто не заметил. Умер, а никто и не понял. Минчжу поняла это по взгляду мужчины в чёрном, что обращался к чужаку омерзительно сладко: «Учитель». Она поняла, откуда пошли слухи разбивающие ей сердце.       Минчжу стояла и плакала, чувствуя, как ломает потяжелевшее от боли сердце рёбра, как лёгкие отказываются дышать в мире, где нет её мастера, как ноги отказывают держать и подгибаются.       Её ловят знакомые руки, что держат не так, как надо. Чужак смотрит обеспокоенно, что-то говорит и подхватывает её на руки под недовольный оскал, скрытый слезами, мужчины в чёрном.       Она в знакомой комнате, напротив знакомые, но не те глаза. Они остаются наедине. Минчжу не трогает угрожающий взгляд мужчины в чёрном.       Чужак говорит ей что-то, а она хочет лишь закричать: «Верни его! Верни!»       Чужак извиняется, и она понимает, что её желание невозможно осуществить. Она задыхается от боли, что перемалывает её в пыль.       – Больно? – спрашивает незнакомец, прикасаясь к её ноге, где горит плоть, прожжённая печатью.       Минчжу не чувствует боли от раны. Это ничто, это не больно.       – Нет, – пустым голосом отвечает она.       Чужак пытается что-то узнать у неё, но она молчит. Чужак называет своё имя, она запоминает. Чужак уходит, обещая вернуться, чтобы проведать её.       Это была первая и последняя встреча Минчжу с Шэнь Юанем.       Когда Шэнь Юань пришёл в следующий раз, больше не к кому было приходить.