Часть 1
11 января 2021 г., 03:00
Когда умерла Джокаста Малфой, урождённая Нотт, — бабушка Драко, тому было неполных пять лет. Тогда он ещё не совсем понимал смерть, не мог представить себе, почему в теле бабушки — прежде такой здоровой, а теперь покрытой язвами и белилами — не осталось ни капельки жизни.
— Что с ней стало? С бабушкой? Она навсегда останется такой? — тихо спросил Драко, становясь поближе к матери и пытаясь незаметно спрятаться под тяжёлый рукав её тёплой мантии. Погода была промозглая и ветренная.
— Бабушки здесь уже нет. Это просто её тело, мы спрячем его в землю, — ответила Нарцисса.
В её голосе не звучало ни скорби, ни сожаления. Она говорила о смерти свекрови так, словно это было абсолютно рядовым делом.
— А где же она? Может, мы сможем её найти? — не унимался Драко.
Он совсем замёрз, и мать, наконец обратив на это внимание, достала из рукава волшебную палочку и, не произнеся ни слова, легко дотронулась кончиком до его макушки. Волна тёплого воздуха окатила Драко с головы до пят, ему стало хорошо и уютно.
— Она стала ангелом, — ответила Нарцисса, не заботясь о том, понял ли её сын или нет.
Тем временем крышку гроба уже закрыли и стали левитировать в заранее вырытую могилу. Через несколько дней здесь был построен склеп.
Ещё через два года в этом склепе рядом со своей супругой был захоронен лорд Абраксас Малфой. Его, как и его жену, подкосила драконья оспа, вот только уродливые язвы на его лице белилами никто не замазывал.
Когда Драко, стоя между родителями, спросил: «Теперь дедушка тоже стал ангелом?», отец отчего-то рассмеялся. В этом смехе явно звучали истерические нотки, а ещё (наверное, Драко показалось) — злость. Нет, настоящая ярость.
— Нет, только если ангелом ада… — наконец глухо отозвался новый лорд Малфой.
Приглашённые на похороны вопросительно и настороженно косились в их сторону, не понимая, отчего тот смеётся в такой скорбный момент, но отцу было абсолютно всё равно на любопытные взгляды.
— Люциус! — строго прошептала мама, а затем добавила. — Люди не становятся ангелами после смерти. Кто сказал тебе такую чушь?
— Ты, мама, — ответил Драко, не отводя взгляда от бледного лица своего отца, всё ещё искажённого кривой усмешкой.
***
После того, как умерла мать, Драко целый месяц видел во снах похороны. Он не мог точно разобрать, чьими они были — бабушки, которая стала ангелом, дедушки, который ангелом не стал, или же мамы, которая ангелом была ещё при жизни. В этих снах он видел себя, толпу безликих гостей и отца — бледного, с прямой осанкой и кривой усмешкой. Драко было холодно, он дрожал на ледяном, сыром кладбищенском ветре. Драко жался к нему, но отец не доставал волшебную палочку, не накладывал на него согревающие чары. Вместо этого он немигающе смотрел на чёрную пасть могилы — голодную, оскалившуюся в беззвучном рыке. Драко было страшно. Он знал, что эта зияющая чернота не успокоится, не угомонится, пока не заберёт всех. Всех до последнего, кто только у него остался. Сначала бабушка с дедушкой, потом мама, теперь же пришло время отца. Отец, за время войны пристрастившийся к алкоголю, теперь искал в нём, если не утешения, то забытья. Нет, он не уходил в запой, он не валялся на полу, не горланил песен, словно жалкий пьяница. Он просто поддерживал в крови нужный градус алкоголя, чтобы его воспалённое сознание не тревожили нежеланные мысли. Чтобы на сердце не ощущался груз. Чтобы в комнате, мрачной и пустой, становилось светлее и приятнее. Обычно он напивался по вечерам. Вёл себя тихо, брал в руки книгу, но не читал — шелестел страницами, потягивал огневиски, смотрел в камин. Он в одном кресле, пустота — в другом. Они — лорд Малфой и пустота — подходили друг другу. Их молчаливая беседа текла неторопливо, а иногда продолжалась до самой ночи. Этот ритуал повторялся раз за разом, вечер за вечером. До тех пор, пока в кресле напротив не оказалось пустоты. Пока её место не занял Драко. Драко совсем повзрослел. За прошедший год он успел сначала возмужать, а затем его сила и красота как будто поблекли, словно его молодость немного угасла. Он был юн, ему не было и двадцати, а в выражении его лица, в повороте головы, во взгляде, в его осанке и походке уже поселилась старость. Нет, это была не скованность движений, не медлительность, не тяжесть поступи. Старость выражалась в чём-то другом, чём-то неуловимом. Драко приходил к камину уже с книгой — всякий раз новой. Он опускался в кресло, тоже шелестел страницами, тоже потягивал огневиски. Вот только пьянел он медленно. Должно быть, заранее принимал отрезвляющее, думая, что отец не догадается о его детской хитрости. Люциус делал вид, что не догадывается. А между тем сам стал пить немного меньше. Пустоты больше не было, беседа была иной, более непредсказуемой. Чтобы следить за разговором, чтобы слышать, что именно читает Драко, чтобы не терять мысль, приходилось сдерживать себя. Глотки — меньше, паузы — больше. Иногда он по полчаса не брался за бокал, слушая ровный голос сына. Драко читал главу за главой, статью за статьёй. Сначала он читал только на английском, но затем перешёл на французские книги. В один из вечеров Драко принёс к огню сборник французских стихов, большинство которых были о любви. Сначала Люциус разозлился. Он не мог понять, почему эта выходка (а это была именно она) так его рассердила, почему так растревожила ему сердце. А главное — почему в тот вечер он выпил так мало. Всего пара бокалов — и он отправился спать, оставив Драко наедине с его гадкими французскими стихами. Следующий вечер Люциус провёл у себя. Он напился так, как не напивался уже давно, с лихвой компенсировав вчерашнее. Он не ожидал, что Драко, этот упрямый ребёнок, придёт к нему. На этот раз в руке он сжимал что-то английское и очень консервативное. Это было похоже на извинение, и потому Люциус не стал прогонять мальчишку. Он больше не хотел беседовать с пустотой, он слишком привык к обществу Драко, хотя по какой-то причине не хотел себе в этом признаваться. С тех пор они больше не сидели у камина, а проводили вечера так — в спальне Люциуса, читая что-то строгое, английское и очень скучное. Драко был упрям. Как истинный Малфой, стратег и политик, он добивался чего-то. Шаг за шагом, вечер за вечером, он шёл к своей цели, и Люциус не мог понять, что именно ему нужно. Что Драко, молодой и, в отличие от отца, не растерявший друзей после войны, забыл рядом с ним? Во времена своей юности Люциус мог найти несколько сотен более приятных способов провести вечер, нежели беседовать со сварливым стариком часы напролёт или же читать ему вслух старые, пыльные книги. Незнание тревожило его, терзало, и в конце концов лишило сна в одну из ночей. Он так и пролежал, рассматривая потолок, до рассвета, пытаясь разгадать сложнейшую из загадок — о внезапно возникшем интересе Драко к общению. Между ними всегда стояла незримая, но очень крепкая стена. Люциус не мог найти этому рационального объяснения, но зато явно ощущал этот барьер, не дававший ему сблизиться с собственным сыном. Что-то в нём настораживало Люциуса, чуть ли не пугало, а мальчик никогда не шёл на контакт сам. Должно быть, чувствовал, что отец отторгает его. Драко пытался привлечь внимание, старался доказать, что он достоин похвалы, но никогда не делал попыток сблизиться по-настоящему. Он никогда не делился сокровенным, не говорил о том, что ему нравилось, спрашивал — всегда о будущем. А как известно, людей сближает не только настоящее, но и беседы о прошлом. Теперь же всё было иначе. Драко задавал вопросы, много вопросов. Он хотел знать об отце всё — о его детстве, о его друзьях, о школе. Он даже пытался расспросить об Абраксасе, но быстро понял, что говорить на эту тему отец не желает. В третью ночь бессонницы, почти уже перед самым рассветом Люциуса осенило. Он понял, в чём было дело. Стена пала. Её больше не было, не было ни настороженности, ни неловкости. А ещё не было посторонних глаз. Не было Нарциссы. Следующим вечером, сразу после ужина Люциус принял отрезвляющее зелье. Два пустых бокала на круглом столике ждали своего часа.***
Драко принял отрезвляющее зелье сразу после ужина, поднявшись к себе за книгой, и оттуда сразу же отправился в комнаты к отцу. Странное предчувствие поселилось у него в сердце. В тот момент, когда зашёл в спальню, когда увидел отца в кресле у окна — без камзола и шейного платка, с горящим взглядом, встревоженного, но умело скрывающего это, он понял. Время пришло. Драко пил бокал за бокалом, но отрезвляющее было хорошего качества, оно нейтрализовывало алкоголь быстрее, чем он попадал в кровь. К тому моменту, когда они начали вторую бутылку, отец уже был сильно пьян. — Думаю, нам хватит на сегодня, — Драко старательно растягивал слова, изображая опьянение. — Хватит, — согласился тот, качнулся вперёд, попытался встать, но не смог. — Давай помогу, — за медлительностью Драко скрыл волнение. Некрепкая хватка, полуобъятия, тепло и тяжесть человеческого тела, несколько шагов до постели… Это оказалось проще, чем Драко предполагал. Отец был так пьян, что, должно быть, не соображал, кого он целует, кого вжимает в постель, с кого пытается стянуть одежду. Его руки — горячие и умелые, даже сейчас двигались будто сами по себе. Сознание замутнено, а касания сильных пальцев были чёткими, отточенными. Все до одной пуговицы рубашки остались целыми, когда та полетела на пол следом за брюками. Сам Драко взялся раздевать его, потянулся к застёжкам на его штанах, но отец не позволил ему такого самоуправства. Напомнил, чтобы вёл себя послушно — поймал правое запястье, сжал, утопил в подушке. Нашёл губы Драко, поцеловал снова — с напором и языком, властно, так, что тот ни мог ни сопротивляться, ни отвечать. Навалился всем телом, коленом втиснулся между бёдер, забросил ноги Драко себе на талию. Должно быть, отец воспользовался парочкой невербальных заклинаний — для смазки и растяжки, поскольку боли не было. Было только нарастающее жжение, всё больше отдававшее удовольствием, было ощущение умелых пальцев внутри. Они тянули, ласкали вход и стенки, давили туда, где было приятнее всего. Затем были рваные, глубокие толчки, были звуки шлепков — пошлые, от каких Драко заливался краской. Были поцелуи — яростные и голодные. Когда отец наклонялся, чтобы коснуться его губ, чтобы завладеть его ртом, чтобы языком коснуться его языка, шёлковые волосы падали на лоб, на плечи Драко, и от этого ощущения ласки он весь покрывался мурашками. Было тяжёлое дыхание, были глухие, хриплые стоны. А ещё оргазм — такой, какого у Драко до этого ни разу не случалось, для которого прикасаться к себе не пришлось… С той ночи Драко больше не снились ни похороны, ни дождливое кладбище, ни чёрная, зияющая пасть могилы. Снился только отец, и на его лице больше не было той кривой усмешки, так портившей его прежде.
