черри тинт

дело в том, что марк заводится, когда донхек красится. донхек забирается на кровать, садится на колени, его ноги мягко скользят по одеялу, разъезжаются в стороны, едва прикрытые тканью коротенькой розовой юбки. он ставит зеркальце на прикроватную тумбочку, включает яркую настольную лампу, устраивает пухлую косметичку между бедер, расстегивает молнию и ныряет ладонью в свое собственное маленькое королевство, доставая и раскладывая рядом всевозможные карандаши, подводки, туши, помады, блески, тинты, пудры и, конечно, самое главное – блестки. глиттеры, мысленно поправляет самого себя марк, пока сидит у него за спиной и, окончательно отвлекшись от чтения ленты в твиттере, курит некрепкую сигарету сразу с двумя капсулами, которые почти никогда не раскусывает. наверное, ему просто нравится их дизайн. наверное, он самую малость формалист. дым марковой сигареты плавно расплывается по комнате полупрозрачными облаками, и сегодня марку крайне повезло, что видятся они не в спальне донхековой: тот за курение бы его попросту задушил без предварительных предупреждений и замечаний. но сегодня марк предусмотрительно снял квартиру (в перечне правил, к слову, тоже был запрет на курение в помещении) на последние, оставшиеся со стипендии деньги, и они оба знают, что все происходящее в этих темно-карминовых стенах неминуемо ведет к сексу, что раззадоривает, совсем уж честно говоря, только больше, до щекотки где-то под ребрами. это отчасти бабочки в животе, и отчасти – марков стремительно твердеющий член при одном лишь виде того, как донхек выуживает кисточку из вишневого тинта и касается ее бархатным кончиком своих разомкнутых пухлых губ, которые марк мысленно целует уже двадцатый или двадцать первый раз. марк как приличный джентльмен дожидается, пока донхек закончит с макияжем, прежде чем с ним заговорить. а донхек тем временем подводит глаза мягким бежевым карандашом (едва заметно, но достаточно для того, чтобы сделать акцент), мажет сухим золотистым хайлайтером в уголках глаз, чуть выше скул и над верхней губой. добавляет еще немного тинта посередине, размазывая и довольно улыбаясь, разглядывая в зеркале собственное отражение. доделав макияж, он выключает лампу, вновь погружая комнату в вечернюю полутьму, складывает все разбросанное по кровати в косметичку, а саму косметичку ставит на тумбочку и еще раз (финальный штрих) заглядывает в зеркало, чтобы поправить пальцами выбившиеся пряди волос (после практически часового душа он еще минут сорок занимался укладкой, а марк в это время успел поесть, выпить кофе, помыться тоже и даже немного подремать). докурив, марк перебирается с кресла в кровать, неспешно раздевается, не без удовольствия чувствуя, как донхек оценивает его взглядом через плечо, скользит им от губ до паха (по такому маршруту он всегда и целует), нетерпеливо ерзая на месте. они оба знают, для чего пришли сюда, для чего донхек почти час торчал в душе и после этого переоделся в маркову любимую розовую юбочку, до оскорбительного короткую и лишь наполовину прикрывающую мягкие бедра. они оба знают, почему марк твердеет от одного только взгляда на такого донхека (то есть, твердеет он от донхека любого, но от такого – особенно). они оба знают это все, пока донхек кусает губы, пока марк стаскивает с себя последний элемент одежды, отбрасывая это все, вместе с одеялом, на пол, как ненужные тряпки, и в этой синеватой полутьме терпеливо ждет, пока донхек соизволит снизойти до него, приблизиться и коснуться. после донхека на белой простыни по неосторожности остается зубастое черное пятнышко от не закрученной до конца туши. донхек смотрит на него виноватым взглядом, затем этот же взгляд поднимает на марка, который только машет рукой, мол, ничего страшного, и жестом подзывает его к себе, ничего не имеет значения, ты такой хороший и сладкий, иди сюда. донхек улыбается и слушается, выгибается в спине, тянется все ближе и ближе, запредельно, до неприличного близко, выдыхает марку в губы, прежде чем вовлечь его в поцелуй, на который марк реагирует моментально и отвечает почти грубо, кусаясь и заставляя донхека тихо прошипеть. когда донхек отрывается, чтобы поцеловать марка в скулу, подбородок, под линией челюсти и провести губами вниз по шее, марк запрокидывает голову и позволяет своей детке играться. донхек касается ладонью его шеи и гладит большим пальцем каждое местечко, которое собирается поцеловать, а когда он отстраняется, марк сверлит взглядом его кадык и тонкий кружевной чокер (практически в тон юбке), обвивающий шею чуть ниже. он гладит большим пальцем чужую измазанную еще не до конца подсохшим вишневым тинтом нижнюю губу, когда донхек приоткрывает рот и тянется навстречу, нетерпеливый и кошмарно возбужденный. другой рукой марк гладит его под юбкой, поднимается выше по бедру к ягодицам и проводит пальцами между ними, где влажно от (такой же липкой, как и его тинт) смазки. донхек сам целует его, пряча в этом поцелуе робкий стон, когда марк проникает в него двумя пальцами и плавно движется, заставляя донхека в нетерпении кусать его губы. донхек извивается, точно змейка из ретро-игры, у него дрожат бедра, и марка это забавляет до безумия, заставляет улыбнуться и закусить губу. свободной рукой он гладит чужую поясницу, моментами проскальзывая под ткань юбки и ниже, на ягодицы, где донхек гладкий, уязвимый и абсолютно беззащитный. он подается вперед, задевает губами марково ухо, кусает мочку, опускается ниже, на шею, где пахнет еще не выветрившимся до конца одеколоном, таким типично мужским, – арктическая свежесть или что-то вроде того, – совершенно не вяжущимся с донхековой сахарной вишней, карамельной, плавно перетекающей в текстурный липкий джем. марк держится из последних сил, когда донхек стаскивает через голову тонкую футболку и остается только в юбке, а следом касается себя головкой его члена, плавно проводит между ягодицами, размазывая влажную смазку, но насаживаться не спешит, будто нарочно, чтобы поиздеваться. марк придерживает его за бедра, поглаживая пальцами родинки на них, и, стиснув зубы, терпит. ждет, пока донхек наиграется. донхеку очевидно недостаточно – он улыбается, кусая губы, и приподнимается, затем опускается, затем приподнимается снова, скользя по твердому горячему члену, почти вводя его в себя, но в самый последний момент отпуская. его юбка задирается на бедрах, по-прежнему заметно дрожащих от возбуждения, и марк видит, что донхек заведен тоже, до предела, до искр в глазах, но он как будто испытывает самого себя, тестирует, проверяет, сколько еще сможет вытерпеть. только марку уже не терпится. – слезай, – чеканит он, ладонями соскальзывая с чужих бедер на икры, под которыми мнется постельное белье. – а что, если- но он не успевает договорить – марк метает в него настойчивый и самую малость угрожающий взгляд. донхек слушается, приподнимая одну ногу и слезая с чужих бедер, и марк пользуется моментом, чтобы подорваться на месте и, схватив донхека за талию чуть выше пояса юбки, уложить на кровать, под себя, впиться пальцами в запястья, прижимая к матрасу по обе стороны от подушки, и нависнуть сверху. донхек почему-то смеется, хоть и у него в глазах плавится жженая карамель возбуждения почти на грани с безумством. они играются, меняясь ролями, будто дети, и когда марк наклоняется, чтобы слизать (давно уже застывший) вишневый тинт с чужих губ, донхек издает такой сладенький и протяжный стон (ну точно специально), что марку срывает крышу. он оглаживает донхековы бедра, от коленок до паха, разводит в стороны, перемещается ладонями выше и, держа чуть ниже подвздошных косточек, приподнимает, размашисто задирая юбку, чтобы войти. когда марк делает это, проскальзывая плавно, не останавливаясь и не сбиваясь, донхек жадно ловит разомкнутыми губами воздух, и губы эти кажутся марку такими спелыми, такими расцелованными несуществующим в их комнате солнцем, что в них хочется впиться, как в самое сладкое яблоко. донхек возится на подушке, приподнимает голову, обнажая кадык и кремовую линию кружевного чокера чуть ниже, почти у самых ключиц. марк придерживает его за бедра под ягодицами, моментами опускаясь на нежную кожу под коленками, и двигает бедрами собственными, чтобы изменить угол проникновения. он делает так несколько раз, и не проходит и пяти минут, как донхек вздрагивает и сжимается, не сдерживая стона, больше похожего на оборванный вскрик. марк продолжает входить под этим углом, снова и снова, теперь уже держась одной рукой за чужую юбку, по-прежнему слабо пахнущую кондиционером для стирки, пока донхек под ним выгибается в пояснице и почти плачет, горячий и липкий, сжимающийся так робко и аристократично, будто это его первый раз, и ему до потери рассудка страшно. марк склоняется ниже над ним, ниже, как может, еще ниже, почти падает, но целует в голые плечи и острые стрелы ключиц, песочную кожу, солено-карамельную на вкус. донхек смеется, готовый вот-вот сорваться и кончить, и тогда марк скользит рукой вниз по его ребрам и животу и еще ниже, под юбку, где разгорается настоящее пламя. марк сжимает в ладони его член, растирая большим пальцем смазку, поглаживает нарочито нежно, будто что-то очень-очень хрупкое, фарфоровую фигурку с полочки антикварной лавки. – я тебя ненавижу, – сквозь едва разомкнутые губы выстанывает донхек, хватаясь руками за его влажные от пота напряженные плечи, откидывает назад голову, всячески пытаясь избежать марковых прикосновений, но марк становится только настойчивее, входя глубже в него, резче, наклоняясь, чтобы расцеловать шею, укусить, случайно задевая зубами чокер. – ну пожалуйста… – знаешь, ты надо мной долго издевался, – в отместку шепчет марк ему куда-то чуть ниже уха, вбивает под самую кожу, словно татуировкой, – теперь терпи. у донхека в уголках глаз собираются мелкие слезы, которые он смаргивает, вытирает пальцами, размазывая хайлайтер, что моментально становится влажным. марк целует его шею вдоль линии чокера, будто расчерчивая пунктир для будущей петли, а донхек приподнимает бедра и сжимается на члене, узкий, липкий и кошмарно, кошмарно горячий. марк прячет лицо в подушке слева от его лица, ускоряя движения, и не глядя касается сухими пальцами чужих губ. донхек охотно задевает их языком, облизывает и заглатывает, и марк будто наконец раздавливает эту спелую вишенку, собирая из нее до последней капли весь сок. донхек случайно кусает его за фаланги, когда марк вновь меняет угол, проникая отрывисто и резко. как бы обильное количество смазки ни уменьшало трение, собственный член все еще кажется марку невыносимо горячим и будто готовым в любое время взорваться на сотни маленьких искр, – особенно в моменты, когда донхек в очередной раз сжимается на нем, словно заключая в объятия, и тем самым срывая с марковых губ стон, больше похожий на рык. донхек пахнет парфюмом, косметикой, гелем для душа, лосьоном для тела, кремом для лица и шеи, все – наполовину выветрившееся, несуразно смешавшееся в какой-то фруктово-мятно-карамельный аромат. марк вылизывает его за ухом, прячет лицо в волосах, пока одним предплечьем упирается в кровать, а свободной рукой поглаживает донхеков член под помятой тканью розовой юбки. он касается почти невесомо, продолжая играться, порой переходя на одни лишь кончики пальцев и даже – немного – ногти, и тогда донхека подкидывает на месте, как от удара током, он шипит и матерится своими вишневыми губами, совершенно слабо и неубедительно царапая марковы лопатки, наверняка воображая, что превращает их в кровавое решето. марку кажется, что он вот-вот кончит, когда донхек, напрягшись до предела, разводит в стороны бедра и приоткрывает рот, чтобы высунуть покрасневший от укусов язык и провести им по марковыми губам, которые находятся всего в нескольких миллиметрах от его собственных. марк не сдерживается, хватает его ладонью за шею, сильнее вдавливая в подушку и не давая даже дернуться, и целует со всей своей бесконечной страстью, невыносимым желанием на грани с тем, как молит приговоренный к казни о сладкой пощаде. донхек никого не собирается щадить. – я хочу, – шепчет он, жадно облизывая свои влажные алые губы, – чтобы ты испачкал мне юбку. сзади. понимая, что он имеет в виду, марк кивает и, задыхаясь, медленно выходит, давая донхеку возможность перевернуться на живот и призывно стать на колени, как в самый их первый раз. марк не в силах терпеть слишком долго, а потому он, откинув повыше ткань юбки, входит снова, почти до самого упора, сжимая чужие ягодицы в ладонях и оставляя заметные следы собственных ногтей. донхек от этого стонет, по-кошачьи трется щекой о подушку, закатывает глаза, а потом и вовсе зажмуривается, когда марк, хватая его одной рукой за волосы, ускоряет движения и из последних сил доводит самого себя до оргазма. он едва успевает вытащить член, прежде чем его сперма попадает донхеку на юбку, пропитывая собой нежно-розовую мягкую ткань, мелкими теплыми каплями остается на ягодицах и даже немного – на пояснице. донхек в немом одобрении стонет, по-прежнему не открывая глаз и закусывая нижнюю губу. пока марк прерывисто гладит его по бедрам, пытаясь отдышаться и прийти в себя после оргазма, донхек с протяжным вязким мычанием трется собственным членом о постель и кончает тоже, оставляя мокрые пятна на белой простыни. затем он опускает бедра и какое-то время лежит абсолютно неподвижно, пряча лицо в подушке и тяжело дыша. марк наблюдает за тем, как сперма на его коже и ткани юбки постепенно подсыхает, и наконец удовлетворенно выдыхает, чувствуя, как по всему его телу растекается приятное и самую малость щекотное послеоргазменное тепло. он ложится рядом с донхеком, не удосуживаясь даже поднять с пола одеяло и прикрыться, а донхек с трудом переворачивается на спину и смотрит на него, ничего не говоря. в уголках его глаз застывает и поблескивает смазанный слезами хайлайтер. – в следующий раз я тебе отсосу, – шепчет он сквозь сбившееся шумное дыхание. – проверим стойкость тинта. марк, впрочем, считает это самым глупым предлогом на свете, потому что после всех сегодняшних поцелуев и укусов донхеков черри тинт по-прежнему выглядит свежо, будто его едва-едва нанесли.