лунное море

Земные катастрофы чаще всего называют женскими именами, а космические миссии для побега с Земли – мужскими. Именами греческих богов или демонов, вот только Марк еще ни разу не видел, чтобы миссии называли именами святых. Когда ему десять, у них со старшим братом одинаковые штаны цвета хаки – только марковы, конечно, на несколько размеров меньше. Отец, который большую часть своей жизни провел на фронте, на одном, на втором, на третьем, – пытается воспитать их мужчинами. Марк с детства привыкает к пощечинам и к тому, что если очень больно, нужно стиснуть зубы крепко-крепко и продолжать идти навстречу новым ранам. Мать только смотрит сочувственно на очередной его шрам и отворачивается, продолжая натирать вымытые до блеска тарелки кухонным полотенцем. В это же самое время (конечно, совсем не это самое, потому что в иных галактиках оно и идет по-другому) один маленький Ли Донхек (маленький человек) на Санктуме занимается ловлей экзотических (на Земле таких уж точно не сыщешь) бабочек на пару со своим лучшим другом Ренджуном. Бабочки эти размером со взрослую ладонь и раскрашены всеми существующими и несуществующими цветами. И если посредственный человек не способен вообразить себе новый цвет, то на Санктуме это делать и не нужно. Когда Донхек отдыхает, фантазируя о других планетах и далеких мирах, он любит думать, что у Санктума есть берега, пускай и нет океана, и что к берегам этим часто прибивает земные вещи. Во время ловли бабочек они с Ренджуном несколько раз находили обломки чужеземных (чуже-земных) космических кораблей, записи бортовых журналов, черные ящики, которые ветер замел песком. Донхеку очень интересно, откуда на их планете берется ветер, еще и такой суровый, желающий и способный стереть любые следы всех посторонних вторжений. Но Донхек не смог бы назвать земные миссии вторжениями – он не особо верит в истории прабабушек и прадедушек о том, что земляне устраивали на Санктуме разруху и пожары. Просто Донхек – маленькое солнце, живущее на маленькой луне, и ему до конца хочется верить только в хорошее в мире. И в хорошесть людей. Но люди с других планет его планету – пока что – избивают. Якорями своих космических кораблей, копьями в измученную почву и сколько же можно, вы сожгли десятый наш лес. У Донхека есть мечта. Он очень сильно хочет увидеть море. И у Марка есть мечта. Он очень сильно хочет запомнить, как море выглядит. Когда он улетает с Земли, ни одного моря там, вероятнее всего, не остается. Моря нет и в металлической капсуле с искусственной вентиляцией, этой безвременной коробке, зовущейся космической станцией. У Марка, как и его товарищей, ежедневно – один и тот же график, ритуал. Проснуться, глядя в темно-серый потолок или иллюминатор, в котором – ничего, кроме разлитых чернил неба и сияющих глаз звезд, никогда не спящих. Марк задается вопросом, так ли себя чувствовали пассажиры третьего класса Титаника несколько столетий назад, когда они вдруг проснулись, а в этом кругляше из плотного стекла – уже наполовину океан. Могли ли они знать, как сильно однажды человечество соскучится по океану, когда его не станет. Парни в очереди в душ перед ним, высокие, крепкие, обсуждают прошлое на Земле и армейские деньки, меряются мускулами, громко, хрипя, смеются. Марку остается только выглядывать из-за их спин, такому рослому, но тонкому, абсолютно ничем не примечательному Марку, у которого заметное искривление позвоночника еще с подростковых дней в математическом классе и практически еженедельных олимпиад и конкурсов по геометрии и алгебре. Марку, которому, узнав о скором апокалипсисе, пришлось экстренно обучаться базовым навыкам для выживания в нечеловеческих условиях. Их, совсем зеленых, с неоконченным образованием и отсутствием перспектив, собирали в лагерях, похожих на концентрационные. Только там их никто не мучил и не убивал – напротив, их пытались научить выживать. Но вот беда заключалась в том, что выживать Марку совершенно не хотелось. Ему хотелось жить. И с этими самыми ребятами, которые сейчас, с полотенцами на плечах, со вспотевшими после утренней тренировки телами, с пятнами этого самого пота на серых футболках, стоят прямо перед ним и не пытаются вовлечь в свой диалог, Марк несколько лет назад, еще на Земле, ел за одним столом то пересоленную похлебку, то пресную кашу, учился, спал, гулял, курил, ходил в туалет и душ – по одному строгому расписанию. Учились они вместе – держать оружие, чистить, заряжать, стрелять, метать, выбрасывать, подбирать, носить с собой и не ощущать какой-то непосильной ношей. И марковы руки давно отвыкли держать все то, чем он чаще занимал их в детстве: скрипку, канифоль, слегка колючую пряжу, какую-нибудь увлекательную книгу. Вместо этого – автомат, лук, нож, бита, да что угодно, что поможет тебе спасти свою задницу в хаосе, который образуется после того, как единственной пригодной для выживания (как человечество полагало до недавних времен) планеты не станет. Навсегда. В очередях в душ, подобных этой, Марк порой от безделья подслушивает, что обсуждают другие. Выживших больше всего тревожит их возможное приземление – как бы дико в нынешних реалиях это ни звучало, «приземление», – на одну из новых обитаемых планет. Большинство полагает, что неминуемо начнется война, и к ней нужно готовиться. Марк же не готовит себя ни к чему. Он все еще одной ногой – в Канаде, дома, там, где мама грела к завтраку топленое молоко, а отец в гостиной, когда ни на кого и ни на что не злился, решал кроссворды, слушая новости по телевизору. Марку не хочется быть здесь, на холодном полу из металла, в стенах, которые, по слухам, пуленепробиваемы, ему не хочется набухать какой-то ненавистью, готовить себя к революции, которая уже закипает, пробивает почву, бамбуком прорастая сквозь скелет истощенного человечества. Марк не загадывает дальше одного простого алгоритма: сходить на тренировку, принять душ, почистить зубы, гладко выбрить лицо, спуститься на несколько этажей ниже к завтраку, который выдается строго по документам и номерам комнат, – чтобы не было хаоса. Все говорили им, еще на Земле, что эта станция не будет тюрьмой, но именно тюрьмой она становится для Марка. Потому что тюрьма – это не место, в которое ты попадаешь, когда совершаешь преступление, а место, в которое ты попадаешь, когда не можешь его не совершить. Когда больше не остается добрых дел, которые ты мог бы сделать, потому что делать их негде и некому. / На Санктуме возможностей для добрых дел – пруд пруди. Ежедневно есть чем заняться, дел так много, что к ночи колени от усталости подгибаются сами собой. Впрочем, Донхеку вполне себе нравится эта усталость, но еще больше нравятся закаты после нее – когда они с Ренджуном, истощенные и потные, с пылью, грязью, кровью от царапин на ладонях, просто валятся на траву и смотрят в небо. Небо оттенка спелых-спелых абрикосов, с примесями из сливочного крема, карамели, безе. На Санктуме очень спокойный, тихий ветер, он щекочет уши и шею, пальцами щелкает по лбу или кончику носа. Донхек давно к нему привык, давно не обращает внимания – он подкладывает ладони под голову и продолжает смотреть ввысь, туда, где тысячелетиями ничего не происходит, и слушать мирное ренджуново дыхание совсем рядом с собой. Точно так же, как на Земле, о которой они слышали лишь множество легенд, кто-то сейчас изучает взглядом звезды и думает о том, существует ли в космосе другая жизнь, Донхек с Ренджуном смотрят в эту пустоту со своей недосягаемой луны и точно знают – о себе – да, есть. И в этот самый обычный лунный вечер, в который они ничего и никого не ждут, вдруг случается то, что Донхек мог видеть только на грифельного цвета рисунках в детских книгах: в небе – большая-большая яркая вспышка, настолько яркая, что слепит глаза, расходится пепельными монохромными лучами и будто бы взрывается – беззвучно. Чей-то космический шаттл на полной скорости несется к Санктуму впервые за тысячи лет. / Первая вспышка чего-то, похожего на симпатию к другому человеку (но можно ли их называть людьми?) проснулась в Донхеке в тринадцать приятным покалыванием между желудком и сердцем; он счел это за голод, но чувство внезапно не утолялось даже самой вкусной и сытной трапезой. Это было взросление – слово, которое Донхек не раз слышал от родителей и прародителей, которого страшно боялся и страшно хотел, совсем как – хоть какого-нибудь – моря. Это взросление распустилось в Донхеке пышным цветочным бутоном и в первую очередь обратило его внимание на румяные ренджуновы щеки – еще немного пухлые, ребяческие, странно притягательно контрастирующие с абсолютно зрелой темно-синей осознанностью в его глазах. Когда Донхек впервые поцеловался, это было с Ренджуном. В темном уголке донхековой комнаты, под большим мягким одеялом, пахнущим ветром их нектаринового сада, в душной жаре (на Санктуме всегда лето, так зачем им теплые постель и одежда?) их носы столкнулись, губы соприкоснулись, Донхеку показалось, что кожа на его горящих от стыда щеках пошла веснушками от того, как сильно и буйно затрепетало все внутри. Это была не любовь, нет – это все еще было взросление. После того поцелуя ничего не случилось, ничего не продолжилось, так и должно было быть; они не переглядывались смущенно, не боялись взяться за руки, разговаривали как прежде, тот поцелуй ничего не переменил между ними, – и так Донхек осознал, что они действительно были настоящими друзьями. Взросление продолжалось, в какой-то момент Донхек достиг той его точки, в которой его серьезно стал интересовать окружающий мир, окружающее иномирье, все, что было в нем родного и чужого. Он никогда не мог даже представить, что его интерес однажды выйдет за рамки стеллажей библиотеки, бесконечных учебников, исписанных вдоль и поперек дневников предков. Земля, Земля, Земля… где она, насколько она на самом деле далеко? Какие люди там живут? Как же сильно Донхеку хотелось это все узнать, и как же сильно ему не хватало на это ресурсов – ни материальных, ни духовных. Он ни во что не верил, никому не мог доверять. И, на самом деле, все, что он знал о Земле, было лишь тем, что он сам себе успел вообразить, – не более и не менее. Поэтому сейчас, в этот обычный воздушный закат бесконечного лета на Санктуме, когда Донхек впервые за девятнадцать лет (девятнадцать тысяч вечностей) видит вспышку космического корабля в небе, он отчаянно надеется, что это наконец кто-то с Земли прибыл – подтвердить или опровергнуть все его догадки. От руин сильно тянет жаром, чужеродным огнем, территорию ограждают и близко никого, кроме солдат, не подпускают. Ренджун жмется к Донхеку немного испуганно, у него дрожат плечи и руки, но в глазах пылает безудержный интерес; Донхек уверен, что у него самого – точно такой же. Их настигает мама Ренджуна, подбегает ближе, задыхаясь, начинает отчитывать, пока набрасывает на плечи – обоим сразу – огромное мягкое одеяло. Пытается увести, но Донхек ее упорно не слушает и не поддается касанием чужих ладоней к плечам. Он не пойдет, не пойдет, не пойдет никуда, пока не увидит воочию гостя, который наконец решил их навестить. Но в какой-то момент им приходится уйти, потому что людей становится слишком много, все толпятся, ходят друг другу по ногам и пытаются взобраться на спины, одному из солдат приходится пустить в небо предупреждающую пулю. Кричат. Донхек, даже уходя, неуклюже наступая на уголки одеяла, давно перепачканные грязью, смолой и следами подошв, до последнего смотрит себе за спину. Спотыкается, чуть ли не падает, но не сводит взгляда с пугающего незнакомого нечто, сейчас больше похожего на пыльные руины, в которых почти ничего не смогло уцелеть. – Как думаешь, хоть кто-нибудь выжил? – спрашивает он той же ночью у Ренджуна, когда они после общих сборов двух семей в гостиной поднимаются наверх, в спальню. Конечно, в эту ночь не сможет сомкнуть глаз никто. – Давай верить в лучшее, – мягким тоном, в котором все равно слышатся нотки тревоги, отвечает Ренджун. – Солдаты проведут спасательную операцию и сделают все, что в их силах. – Кто они такие? – Донхек крепко-крепко обнимает руками голые колени, даже не замечая, как от нервов впивается в них зубами, оставляя ноющие следы. – Земляне? Ренджун как-то неопределенно вздыхает – это почти напоминает смешок. – А тебе так хочется?.. Донхек вспыхивает. – Представь, какой это был бы прорыв! Мы – первое за последние несколько столетий поколение на Санктуме, которое удостоилось бы встречи с людьми с Земли! – он чувствует, как все его нетерпение закипает внутри, подкатывая к самому горлу; он готов прямо сейчас вырваться на улицу и нестись разбирать завалы космического шаттла голыми руками. – Чего хочется тебе, Ренджун? Неужели не хочется увидеть, какие они? Ренджун вздыхает снова, забираясь под одеяло и несколько секунд нечитаемо пялясь в потолок. Каким-то образом Донхек заранее знает его ответ. – Мне просто хочется верить, – Ренджун сглатывает тяжело, – что, кем бы они ни были, они навестили нас не с войной.