У кормы, за бортом

На невысокий холм раз за разом набегала вода, омывала песчаный берег, раз за разом терялась где-то на морском дне. Морская пена, как бурлящая кровь сирен, задерживалась на поверхности и грозно шипела, медленно погибая. Лил дождь. Совсем недолго, слегка только намочил землю и оставил сладковатый запах промокших досок и росы. Близился вечер на мирном карибском острове. Александр взбирался к лесистому холму. Ещё будучи мальчишкой он заметил, что с этого холма, где только начинается лес, отлично видно причал. Там уже легко было различить и грузный корабль, прячущий флаг Старого Роджера от глаз здешних жителей и снующих кругом стражников. Пиратов не было. Они наверное окружили остров. А возможно просто отдаются утехам в компании дам из публичного дома. Капитан точно ищет. Он не мог бросить слов на ветер. При мысли об этом у Гамильтона вырывается нервная усмешка. Зачем вообще капитану тратить время на бесхозного пассажира? И незачем, собственно. Хотя Томас явно смысла и не ищет. От мыслей, что парень прямо как таракан бегает от своей смерти, ему стало противно от себя. Нужно двигаться дальше.

×××

Александр не хотел верить, что смерть встретит его так быстро. Но она стояла перед ним в капитанском одеянии. Оскал, чудовищный, безумный оскал блестел на щетинистом лице. Он ждал этого, сохранял жизнь Александру, пока оный не понимал причины. Именно за этим. За чувством превосходства. Во рту железный привкус. От страха Гамильтон прикусил язык. — Я так рад тебя видеть, — все похолодело от псевдодружелюбного голоса. Александр не успел ответить. Да и не хотелось особо. Когда он сделал выпад назад, перед его лицом просвистел поющий от счастья клинок. Глаза Томаса сделались безумными, с теми же опасными огоньками в зрачках. После уже целое пламя танцевало в свечениях луны. Гамильтон кружил вокруг Джеффферсона. Под рубашкой неприятно резал кожу спрятанный кинжал. Времени на молитву не было. Мокрые пряди летели на лицо, голова шла кругом, парень терялся. Он помнил, конечно, что капитан не столь ловкий. Однако, когда мигрант одним движением вытянул из под одежд украденное оружие, Томас сего не упустил, внезапно ударив по руке, которая и держала кинжал. Он со стыдливым звоном полетел на землю. Поднять его Александр безрассудно полез, даже не думая, что капитанская сабля уткнется в его шею в следующее же мгновение. Он проиграл. Выпрямившись, Александр боялся взглянуть в глаза Джеффферсону. Не хотел пугать себя ещё больше. Возможно смерть будет благородней с ним, думал парень, пятившись к дереву позади себя. Ещё немного и Томас перестанет сдерживать надменное хихиканье. Или просто счастливое? Как ребенок, наблюдающий за подаренным родителями щенком. Гамильтон и Джеффферсон дышат тяжело, почти в унисон. Смерть была далеко. — Подожди-ка, — мужчина заинтересовался вещицей, которую по случайности выронил Александр Сам мигрант хотел бы верить, что Джеффферсон просто уйдет, наигравшись в пиратские бойни, но капитан намечал другие планы. Схватив левую руку Гамильтона, он быстрым и точным движением пригвоздил ее к дереву саблей. Парень, не сдерживаясь, закричал, инстинктивно дёргая поврежденную руку на себя и тем самым принося себе ещё больший дискомфорт. Несколько тонких струек темной крови потекли по руке. Рубашка побагровела. Боль ослепляла. Отвратительно. А Джеффферсон сверкал своей садистской улыбкой. В руке он уже держал кинжал, который выронил Гамильтон до этого. — Оружие воруешь, — удивительно беспристрастно констатировал Томас, вертя в руках украденную с корабля вещь, — за это, знаешь ли, наказывают, — он говорил с Александром как с ребенком, недавно начавшим различать чужую речь. Что ж, это было близко к истине. От боли он едва мог слышать что-то помимо собственных стонов. Капитан не глядя сунул кинжал в ножны. Подошёл к мигранту, опустился на одно колено. Гамильтон различал страх. Он готов был как голодная псина набросится на Джеффферсона и вцепиться в открытую шею. Он был готов как подстреленная дичь из последних сил махать крыльями, в конце концов покидая этот остров, а взамен получая эфемерное чувство свободы. Но ни собакой, ни дичью мигрант не был. Были только прилипшие к лицу непослушные пряди, окровавленная ладонь и тусклый, точно насмехающийся над простыми смертными лунный свет. И трагичной этой сцене не было конца. Гамильтон правда хотел, чтобы капитан натешился. Пусть уж прорешетит его своим пистолетом, нежели, как сейчас, будет резать его своей садистской улыбкой. От боли он, казалось, сойдёт с ума. Но по сказкам главный герой всегда побеждает, так? Ему не больно, он не испытывает страха. Точно, да. Александру уготована роль второстепенного персонажа. Рывком мигрант вытянул из ствола саблю. Потратив на это едва ли не все накопленные силы, он зашипел и упал прямо в ноги капитану. Оный смеялся. Мерзко. И больно. Накатывающая пелена ярости закрыла Александру глаза, а парень как будто этого и ждал. Он хватает Джеффферсона за ноги, от неожиданности тот теряет равновесие. Сердце колотится бешено и как будто стало не ко времени уязвимым. Томас перехватил саблю, которую мигрант уже направил в его грудь. — Ты отплатишь за все, что произошло по твоей вине, — прорычал капитан в лицо Гамильтону. И только бог догадывался, какой смысл он вкладывал в эти слова. А когда догадался — бесконечно корил его за сей грех. Как будто других уже не существовало. Они сцепились как кошки, только шерсть на ощерившейся морде пачкалась кровью и грязью. Александр, бойкий и ловкий, едва мог держать лидирующее положение, и в конце концов, когда его прижали к земле чужие руки и вырвали из них саблю, сил только и оставалось, чтобы глубоко дышать и не терять сознания. Джеффферсон нависал сверху . Когда клинок оказался у него, он выпрямился и, удерживая Гамильтона, чтобы вдруг не увернулся, занёс над головой оружие. А Гамильтон лежал, покорно открыв шею для поющего острия, чтобы смерть обошлась с ним любезнее. Он устал сопротивляться. Грудь вздымались ритмично. Он закрыл глаза. Запал Томаса утих. Пока Александр ждал своей кончины, капитан мог помедлить. На секунду, пока не совершил ошибку. Если все это можно считать таковой. Он впервые видит расслабленное лицо мигранта. Ни злости, ни страха — спокойствие. Не то, чтобы это могло смутить Джефферсона, однако все было не так, как он планировал. Погрешность в роли человеческих чувств. Снова просчитался. — Господин капитан, — Гамильтон улыбнулся краешком губ, и улыбка получилась вымученной, — закончи уже что задумал, наконец, — ответа не последовало. Он открыл глаза, и искреннее, почти детское удивление промелькнуло на израненом лице. Томас опустил саблю, его проницательный взгляд больше не выдавал презрение. Сожаление. Это было чёртово сожаление. — Ненавижу тебя, — зло прошептал Джефферсон, — ненавижу, суку, понятно? — он переходил в отчаянное рычание, почти крик, почти животный вой. Он замахнулся и, зажмурившись так, что аж звёзды под веками плясать начали, ударил Гамильтона эфесом сабли. Оный упал без сознания. Луна в эту ночь непривычно голубая. Холодно смотрит на людей, пока люди воспевают ее в стихах и поэмах. Награждает их светом, а свет то — жалкое отражение солнца, иллюзия уединённости. Сокрытые под пеленой обмана существа надеятся на божье благословение. Воспевают его громко, звучно, с надеждой. А в ответ получают отблески чужих молитв да отголоски колоколов на верхушках церковных башен. Люди молятся. Люди сочиняют стихи. Ведь люди живые, так? Наверное, хотя бы небольшая их часть. Только на утро Александр, измученный жаждой, очнется на склоне холма, у подножия густого-густого леса. На острове не будет напоминаний о том, что пару часов назад здесь как дома разгуливали пираты. Рука будет безбожно саднить, вспоминая все нанесенные раны. А рядом серебристый кинжал будет воткнут в землю почти наполовину. Кажется он немного подпорчен грязью. В подарок. На память — и до конца жизни.