Самые капризные и злые

это твой щенок, теперь он твой навсегда, и ты не хочешь, но считаешь его дни и года, и с каждым новым днём твоя любовь к нему растёт, она станет огромной, когда он умрёт(с)

Сяо Синчэнь останавливается — в темном проеме опирается на косяк и шумно: удивленно, встревоженно вздыхает. Сяо Синчэнь останавливается и не доносит конфету до его подушки (тот факт, что они спят вместе совершенно не означает, что Сюэ Ян не заслуживает своего утреннего сюрприза), останавливается и тяжело трогает длинным, легким телом посеревшую от времени стену похоронного дома, и поэтому Сюэ Ян понимает первым. Без конфеты и желания, потому что понимать такое ему совсем не хочется. Он хуевый заклинатель — слишком поздно начал, слишком многого не узнал, и темная энергия тут ни при чём, не про эти блядские дела, но он лезет и трогает не привычной нуждой в тёплом (длинном, лёгком) теле, а глубже — к меридианам и колкому золоту ядра. — Что-то не так, — говорит Синчэнь и аккуратно сползает белой-белой спиной по серой стене, и Ян опускается за ним — на колени, ещё не до конца проснувшийся, насторожённый, блядь-блядь-блядь, это не должно быть, не надо, чтобы... Сюэ Ян понимает первым, его прошивает насквозь дурацким морозным ощущением неотвратимости. — Блядь, даочжан, — говорит он тихо-тихо, как будто их может подслушать весь мир, — я знаю, что это. И ты тоже знаешь, не поверю, что на праведной высокой горе не просветили. Или потом... Синчэнь поднимает к нему лицо, перечёркнутое белым и красным. По тому, как напрягается его рот, застывает и тут же расслабляется, раскрывается бледными губами, Сюэ Ян понимает, что да — знает. Не верит, но знает, помнит, слышал (все — слышали, что бывает, что редко, что хуй его разберёшь: благословение небожителей или позор на ваши обрезанные рукава, а вернее всего — что-то третье). — Сам потрогай, — бурчит Сюэ Ян ошеломлённо, ему тоже — третье что-то врезается под рёбра, смутное и смурное, — на живот, сюда, — и тянет чужую холодную ладонь выше, к пупку, — ну, ну давай, даочжан — почувствуй, энергия раньше всего... меняется, мне говорил Я... кто-то говорил. Кто-то говорил, что если трахать заклинателя — сильного, белую тонкую кость, стёртые лопатки, совершенного, несмотря на чёрные провалы слепых глазниц, красивого, самого-блядски-невозможно-доброго, если брать его, захлебываясь похотью и горьким шепотом о том, что мести больше нет, какой, нахуй, мести стоит свершиться, когда он разводит под тобой колени: сам, добровольно, без помощи игрушек из ланлиньских подвалов, если делать все это настойчиво и с болезненным жаром в сердце, можно привести в мир ещё одну душу. Зимой и в город И, в неправильную постель убийцы и даочжана, эй, безымянная глупая душа, а ты точно уверена, что хочешь именно к нам? Никто не рад. То есть никто из них двоих, слепого праведника и зрячего ублюдка, который запутался в своей мести — допутался до ребёнка, молодец, доходился на рынок за овощами, дочинил крышу, довыделывался с трупным порошком и кусачими, быстрыми поцелуями, с тяжестью чужих очень гладких волос в кулаке, с бумажной и сладкой оберткой этой жизни, украденной «жёстким безумным убийцей Сюэ Яном» у какого-то Чэнмэя. Ребёнок это зачем. Здесь, в проклятом и дрянном городишке, когда через прорехи в латанной-перелатанной крыше сыпется снег, зачем и нахуя. — Его десять лунных месяцев носить придётся, — говорит Сюэ Ян, — а ты не баба, даочжан, им и то тяжко — кости разойдутся, пузо... я видел. Мужиков, в смысле — заклинателей, видел. Он не говорит — где и когда, но там и тогда Мэн Яо говорил, что можно попробовать с лютыми брюхатыми мертвецами (или про что-то — кого-то — ещё, давно это было, можно, типа, носить, но...). — Если ты хочешь,— говорит Сюэ Ян через злоебучее молчание — снег опять начинает сыпать им на головы, и приходится перебраться на кровать, — травой можно. И в бочку горячую, посидеть — и скинешь, даочжан, рано ещё совсем, там не ребёнок, а так — мяса с полногтя, не будет ничего. Не будет. Не будет же? А ты, — спрашивает Сяо Синчэнь, — ты... А что он. У Сюэ Яна только и всего: «кусок мяса с полногтя», обуза, лишний рот, голодный надоедливый писк — вот и представление о детях, оно... кто-то смеётся: не озлобленно фыркает, не зубами в крови, а так — хорошо, радостно. Или детское лицо, ребёнок — похожий на Сяо Синчэня, с похожей улыбкой, чуть оттопыренными ушами, глазами... Глазами, ага, сука — яркими, чужими, драгоценными, а ещё, может быть, немножко похожий на него, на Яна, уй, блядь, ну и зачем? — Ты хочешь его... травами? — повторяет Сяо Синчэнь смертельно-сосредоточенно и серьезно, поворачивает промокшую кровавую повязку ему в лицо, безошибочно определяя направление для несуществующего взгляда, кровать делается тесной для рук, локтей и коленей, потому что в ней не место кому-то третьему, — потому что я не... не смогу его убить. Слепой, да ещё и брюхатый. Сяо Синчень бегает блевать на двор и не успевает — хватается за гроб длинными, белыми пальцами, бессильно ломается плечами. — Это ничего, это ничего, даочжан, только есть тебе нужно нормально, а не кроличью еду, — Сюэ Ян ловит его за плечи, за пальцы, острожно и терпеливо. Утепляет дом — разбирает гнилые остатки гробов и выискивает уцелевшие доски, затаскивая их на крышу, снег прекращает сугробиться в углах, а слепышке Сюэ Ян говорит: «И не стыдно тебе слепой прикидываться», а она дерзит — сучка, паскудная и мелкая, что-то типа «это ты его таким сделал», когда Синчэнь, слабый от тошноты, еле держится на ногах, но все равно собирается медитировать. То есть сидеть с очень ровной спиной, Сюэ Ян его очень... — Какой «медитировать», спи, а, — очень ровная спина делается под его ладонями очень тёплой, — таким спать надо много, кто-то говорил! (откуда изворотливый шлюхин сынок все это знал) «Это ты его обрюхатил, ублюдок!» — слепышка отчаянно мотает грязной головой, а Синчэнь носит ему конфеты, сгибаясь от тошноты. А ещё он боится, что скоро не сможет ходить на ночные охоты и говорит, что денег нет. Извиняется, когда вместо трёх конфет приносит прячет в ночном тепле смятой подушки — одну, и Яну очень хочется разбить свою ублюдскую голову за то, что он извиняется. — Я достану, — говорит Сюэ Ян вместо этого — весело, громко и уверенно, — не боись, даочжан, я все достану. Воровать не буду. (буду, но тебе знать не обязательно) Например мясо. Варить бульон Сюэ Ян не умеет, а мясо Сяо Синчэнь оставляет в тарелке, но ему же надо — надо, чтобы выкормить ещё второго, маленького, Сюэ Ян — хуевый повар, а ещё колыбельных не знает, игрушки делать не умеет — делал печать и мертвецов для дядюшки Яо, делал мертвецов из живых людей, а игрушки для ребёнка — нихуя. Сун Лань находит их весной, в исходе, когда прекращаются грозы. Вернее, это Сюэ Ян смотрит на то, как глаза его ребёнка (наверное — ребёнка, наверное — глаза) смотрят с чужого безэмоционального лица на то, как Сяо Синчэнь греет на солнце тонкие, худые запястья, колени и живот. Сюэ Ян коротко мотает головой и уводит тень неизбежного прошлого за собой. — Дай ему доходить с пузом, — начинает он быстро, почему-то захлебываясь словами, — ты же видишь, дай ему, пусть он доносит, потом... Сун Лань тянется к мечу не глядя, безотчетно, и ребёнок — то, чего у Сюэ Яна никогда не было, ребёнок это хорошо, не потому что ребёнок это шанс на, возможность, никакой такой хуйни, ничего не исправить и никак не помочь тому мальчику с раздавленной рукой, но все равно... Сюэ Ян с размаху ломается в коленях, почему-то это не больно и не страшно, не задевает ничего внутри: — Потом можешь меня прикончить, я убегать не стану, эй, его нельзя, нельзя расстроить сейчас, понимаешь, я тебе меч отдам, пусть он будет, даочжан, пусть будет он, а я рядом, это мой ребёнок, мой и его, потом убьешь, не сейчас, сразу после, нельзя расстроить, мой, мой — ты понимаешь? Нихуя он не понимает, но Цзянцзай забирает, и Сюэ Яну на секунду делается странно: почему потеря меча не вызывает в душе отклика, никакого кроме желания вернуться туда, на залитый солнцем двор и закричать во весь голос... — Родителю нужно смотреть на красивое, — смеётся он и рука Сяо Синчэня в его руке очень легкая и горячая, — ну, ребенку тоже, уйди, Сун Лань. Сяо Синчэнь светится — ещё бы, дорогой друг-заклинатель пришёл навестить и остался, слепышка вертится под ногами, Чэнмэй... Кто такой Чэнмэй? Когда — иногда — ему делается совсем тошно, а Сун Лань смотрит глазами снулой рыбины, то есть портит то, что испортить невозможно, Сюэ Ян говорит: «А я трахал его брюхатого — мягкого, тёплого, ласкового, брал его, и за это мне умереть можно, даочжан Сун, понимаешь, можно умереть и не страшно, только ты не говори ему, что я это я, ладно? Скажи, что просто ушёл... ну, не знаю, или тварь меня задрала какая на охоте?». — А как рожать заклинателям, на святой горе случайно не рассказывали? То есть через какое место сына доставать? — Сюэ Ян все время говорит, что это будет охуенно — сын, заклинатель, с таким Сяо Синчэнем в родителях, легко защитит себя, никто ему не указ, никто, а потом... А потом это девчонка. Девчонка. Сучка. Сюэ Ян держит её, и она похожа на червяка — красного, извивающегося, скользкого. Потом Сяо лежит белый и слабый, и нельзя же его таким оставить. Нельзя? А ребёнок пищит тихо-тихо, перестаёт дергаться и серьезно смотрит на Сюэ Яна — мелкая, а понимает, что тихо надо, чтоб не убили, толковая, пусть и девка, а если ядро будет, то вырастет заклинательница: сможет выбирать — как жить, ученая, а не как деревенские или, вон, слепышка — или побираться, или в шлюхи, или рожать от зари и до смерти, работая в поле. — Нельзя тебе в поле, — говорит Сюэ Ян так же серьезно в сморщенное детское лицо, похожее на переспевшую локву, — ты будь заклинательницей сильной... На крайний случай можешь в чайный дом влезть, не доверяй бродячим собакам, смотри, где пьяные — проще украсть, но надо осторожней, ещё в толпе легче срезать кошелёк, не верь Мэн Яо и не веди дела с великими орденами, потому что наебу... обманут, не ночуй на снегу без талисманов, — он торопится зачем-то передать ей как можно больше, рассказать мудрость, «мудрость-хуюдрость», страшно торопится под взглядом Сун Ланя, но ему не стыдно или стыдно, но это совершенно не важно в итоге, — а талисманы, им научится легко, можно, а вообще... А вообще — у неё будет Сяо Синчэнь. Мысль пробивает грудь и одновременно успокаивает — его девочка не будет одна, не будет как он сам рыскать по помойкам в поисках еды, у неё будет Сяо Синчэнь, Сун Лань, слепышка, старший братец по бабушке Вэй Усянь, а где он — там хангуань-цзюнь, а там ей с такими родственниками названными вообще никто не будет страшен. Куда захочет, туда и пойдёт, будет жить в сытости, будет жить, будет носить красивое и чистое, будет есть досыта и смеяться. Только от него самого у неё ничего не будет. И хорошо. Да и надо и ли — от такого чудесного отца, не надо, правильно, Синчэнь вот хороший, он справится за двоих, за всех. Сюэ Ян снимает с шеи темно-красную бусину (может быть, в ней драконья кровь, всё лучше его собственной), шеи у мелкой нет, то есть её пока не видно — задушится, на ручку, на ручку можно — веревка заговоренная, не давит, не потеряется. Пусть будет. Сун Лань смотрит на него тяжело и длинно. — А-цин, — говорит Сюэ Ян уверенно, тихо, — унеси её. Возьми её, унеси к даочжану, мы сейчас... вернёмся. Сун Лань выходит за ворота, и Сюэ Ян идёт за ним — без бусины ему пусто и непривычно, как будто разом сделались пустыми руки и все внутри. Он не оборачивается — зачем бы ему? Опять начинается дождь — мелкий, сыпучий, холодный. Как её назвали, почему они её не назвали? — Подожди, — он спрашивает у Сун Ланя, — подожди, а имя? Я хочу имя, мы не дали ей имя, подожди, даочжан Сун... Чёрная фигура в мелком ореоле сырости без слов отвечает, что это больше не его забота. Сюэ Ян сейчас лишится башки (или сначала руки, потом сердца, потом языка, потом...) — и не узнаёт её. Не будет расчесывать ей волосы, не узнаёт, какого они будут цвета, и глаза тоже, потому что у детей они меняются, и заплетать кривую, перекособоченную косичку с грязной лентой не будет («потому что иначе придёт ночная тварь и как схватит тебя! вот так!»). Не услышит её смеха, не научит драться «нечестно, зато эффективно» и сходу ловить взглядом в толпе легкую добычу («мы не подрезали кошельки на площади, даочжан, это тренировка... внимательности, ага, и наблюда... наблюдательности!»). Не даст ей попробовать конфет, и вообще, вдруг она никогда-никогда не попробует сладкого, потому что даочжан Сун скажет «вредно»? Вдруг этот ублюдок скажет, что это он её отец? Вдруг она вырастет такой же — правильной-правильной, будет знать только чёрное и белое и не научится лазить по крышам. И она никогда не узнает тоже, никогда не узнаёт, что был и жил и ходил по земле такой плохой человек, убийца и босяк по имени Сюэ Ян, который очень-очень её любил. Может быть, даочжан Сун сейчас снесет ему башку, а потом вернётся и скажет, что так и было. Что никого не было, и ещё он обязательно разожмёт тугой маленький кулак, отнимет красную бусину и выбросит в эту проклятую грязь. Она заплачет, как плачут все младенцы — горько, искренне, обиженно и взахлёб, только не о нём, а о бусине и первой в жизни несправедливости, а о нем никто не будет плакать, никогда, никогда. Не на что смотреть — только на этот ублюдский дождь, а он думал, что насмотрелся, что успел, что ему хватит, что он сможет дотерпеть до конца, что ему никогда не придётся приводить в мир голодный рот, трогать чьё-то лицо не мечом и не губами, а беспокойным сердцем, Сюэ Ян думал, что в итоге ему будет легко умирать, а теперь ему хочется разодрать пальцами раскисшую листву и выцарапать себе ещё немного времени. Ещё немного будущего. Может быть, Сяо Синчэнь встанет, белый-белый лицом и слабый, самый сильный на свете, встанет и услышит, что его нет рядом, а ещё найдет его и скажет: «Чэнмэй, идём домой». Может быть, у Сюэ Яна остался талисман, припрятанный в рукаве, и Сун Лань сейчас вспыхнет чёрным пламенем, и это про него придётся говорить: «Он просто ушел, даочжан, я не знаю — почему». Может быть, никакой безымянной девочки не было и не будет — Сюэ Ян не отправит её учиться в Гусу («они там все чистоплюи, но ты лучше в тысячу раз, будь смелой и не давай себя в обиду»), не будет отпугивать от неё потенциальных ухажёров («я её отец и знаешь, что именно я могу с тобой сделать и в кого превратить, мм?»), и Синчэнь не скажет, что у неё такие густые волосы («совсем как у тебя»). Может быть, Мэн Яо знал о чем говорил — до того, как стал верховным заклинателем и перестал быть кем-то по имени Мэн Яо, какая разница. В конце остаётся только дождь, который смывает грязь с блестящего, красного бока крупной бусины. Вот и все будущее.