Ещё раз об Италии

У Коломбины нежный фас и ласковые руки, Пьеро печален и влюблен, заломленные дуги Его бровей вселяют смех в неласковые души, И Арлекин впадает в раж, и будто слезы сушит. У Коломбины чуткий взор и вкрадчивые пальцы. Они с Пьеро сидят в саду, а может, кружат в танце. И Арлекин горит огнем, глазея на румяна Ее лица, ее души… Его подраться тянет. У Коломбины есть секрет, и вкус его приятен, Что сердце нежное ее лишь к Изабелле тянет. Пусть госпоже и невдомёк, но Коломбина рядом, Подносит платье и порой записки топит в яме. Записки к дзанни, поделом, ведь кто еще достоин У ног прекрасной госпожи застыть, припасть в поклоне? Шуты, паяцы, дураки, прошепчет Коломбина. Пьеро кивнет и подтвердит, что всяка конкубиной Ему мерещится, когда подходит к Арлекину. И так сидят почти в бреду, не смея взгляда кинуть, Она — на госпожу свою, а он — увы, на друга, И знают точно никогда не выйти им из круга. А Арлекин, вступивший в раж, натачивает ножик, Дрожит, вздыхает и поет, готовый лезть из кожи, Чтоб умертвить врага-Пьеро и с Коломбиной рядом Быть вместо друга своего, ласкать не только взглядом. А Изабелла в тишине готовит встречу с дзанни, С Бригеллой умным ей сойтись велело сердце в тайне, Не только от семьи, от Коломбины тоже, Но что-то разум ей, увы, тревожит и тревожит. И Коломбина, и Пьеро, те чувствует — неладно, И беспокойно в тишине все обсуждают тайны Больного сердца, головы, несчастные любови, Не чувствуя пока ещё готовой литься крови. В ту ночь выходит Изабель, прекрасная как пламя, Бесшумная, да только вот влюбленных чуткость славят Не зря, и оттого не спит в тревоге Коломбина. Она выходит вслед судьбе и следует по синей Тропе в саду, тропе в траве, ведущей в ад магнолий, Где Изабеллу в жар объятий лукавый дзанни ловит, А Коломбина, вся бела, из тени наблюдает, И сердце бедное ее как будто в волчьей стае. И в тот же миг, в тиши и тьме, крадётся Арлеккинно, И нож сверкает, и поет, Пьеро он вызов кинет, Пьеро не спит — в тоске и мгле — он Арлекином бредит, И как же так, и как же так, что где-то рвется леди Из рук Бригеллы и шипит, как заправская кошка: «Да как ты смеешь, как посмел, моей коснуться кожи?!» «Но моя леди, отчего, полгода бывши рядом, Терпели мы, не смели мы коснуться сладким ядом Ни нежных уст, ни нежных рук, ни узелков на платье, Поверь, любовь моя, тебя не только скромность красит. Иди ко мне, целуй меня, мы ляжем на перину…» Из темных рук, забывшись враз, позвала Коломбину Разгневанная госпожа, и та явилась мигом, И огорошенный герой попятился под криком Сердитым преданной слуги, растаял средь магнолий, И сердце Изабеллы тут как будто укололи. Пьеро меж тем зажёг свечу и вышел на крылечко, И Арлекин застыл в тени, подумав — пламя лечит. И в его отсветах лицо Пьеро до толь красиво… Ещё и вздумал он читать… Стихи! Вот это диво. Кому стихи? О ком стихи? Ужель о Коломбине?.. Но нет, но нет, там каждая строка — о нем, об Арлекине! Не верит сам себя слуга, но слушает, краснея, И понимает — на кого — смотрел все это время. Он нож бросает в попыхах, взбегает по ступеням… И Коломбина, наконец, упала на колени, Целует руки госпожи, во всем сознавшись разом… А Арлекин твердит Пьеро: «Не обмани отказом». И где-то в сумрачную ночь целуются две пары, Уста к устам, к руке рука, и не проходят даром Для них ни эта ночь, ни множество грядущих, А я прошу за мой рассказ — приют мне дать да ужин.