Всё в мелодии

Как же тяжело стоять. Вдох-выдох. Как же тяжело дышать. Она хотела переспросить. Не то чтобы Маринетт не слышала Луку на расстоянии метра в полупустой части парка. Нет, она всё расслышала, но… нет, всё же нет, ей не приходилось сомневаться ни в смысле этих слов, ни в их искренности. Ни в своём ответе. Переспрашивать было ни к чему. Эти самые слова, произнесённые лишь минуту назад, заняли голову Маринетт и уже во всю верхновенствовали над её мыслями. И слова не «я тебя люблю», что вполне могла брякнуть сейчас Дюпен-Чен… Какое-то движение. Чёрт! Она и «я тебя люблю» сказать не сможет. Стоящий и растерянно оглядывающий принт собственной футболки Лука дёрнулся и, кажется, собрался уходить. Чёрт! Она же чувствует то же самое, почему же не выходит ответить?.. Снова движение. — Прости, пожалуйста. И забудь. Прошу. Дюпен-Чен, уже изрядно паникуя, наблюдала, как Лука медленно попятился назад, продолжая что-то бормотать: — …надеюсь, наше общение не сойдет на нет. Она хотела окликнуть. Позвать его. Он бы обязательно обернулся. Но Дюпен-Чен словно проглотила собственный голос. Она оглянулась в поисках чего-то, что может помочь. Не камнями же в него бросаться!.. - ...надеюсь, я тебя ни чем не обидел, Мари Гитара. На скамейке слева от неё покоилась гитара. Самая обычная классическая гитара. Гитара, которую забыл Лука. На негнущихся ногах Маринетт подошла к скамейке и, ещё не успев понять собственного плана, провела пальцем по струнам. Медленно отдалявшаяся фигура Куффена остановилась. Неумело, дрожащими руками Дюпен-Чен сжала гриф так, как ей час назад показывал Лука. Это единственная мелодия, которую Маринетт может сыграть. Но, пожалуй, подходит, как никакая другая. Та мелодия, которую сыграл ей Куффен перед теми самыми словами. Лука, ушедший не столь далеко, обернулся. Маринетт не могла считать, о чём же он думал по его лицу, но это и не требовалось: взяв в руки инструмент, насквозь пропитанный голубоволосым музыкантом, Дюпен-Чен, кажется, переняла его главную способность распознавать мелодию души. Они продолжали вдвоём стоять уж в совсем пустом парке. Он, порой запинаясь, высказывал всё, что оставалось в душе так долго, и что теперь звучало ещё более особенно. Она, как умела, наигрывала мелодию, что отныне звучала по-иному. Для них обоих. Маринетт Дюпен-Чен отвечала музыкой на словесное признание Луки Куффена. От подобной формулировки закружилась голова, подкосились колени, но, чувствуя под пальцами натянутые струны, а на плечах - самые заботливые объятия, Маринетт позволила себе практически упасть и расствориться.