I don't care

Три километра на восток. За грудиной просыпается ненависть и начинает грызть лёгкие острыми клыками. Он стискивает зубы, когда в неприметной горожанке ему мерещится до крика знакомое очертание женского лица, которое раскалённым металлом впечаталось в мозг. Он думает о ней постоянно и готов просто вырвать глупое колотящееся сердце за то, что привязался к ней, что не успел возвести стену. Такао наверняка всё понимает. Да они уже давно все всё понимают — ни от одного синоби, ни от одной куноити не скрыть отблеск привязанности и желания прикасаться в глазах, когда он снова видит её. Им не нужно ничего говорить ему — молчаливая завеса осуждения душит гораздо больнее любых слов. Синоби бесстрастны, не влюбляются, с достоинством готовы принять смерть и умеют терпеть любую боль, а потом приходит кто-то и крадущийся задыхается от разом нахлынувшего огня, который сжигает весь ледяной налёт внутри. Два километра на север. Он упрямо и бесшумно идёт вперёд, не давая себе отдыха. Искусство маскировки — оставаться незамеченным в толпе, и прохожие бедняки в обшарпанной рыбацкой деревне не запоминают его лицо. Лёгкие горят от укусов. Боль метит к ключицам, а он слегка дёргает щекой, выдыхая тонкие струйки пара на морозе. Ему больше не удаётся цепляться за скользкие оправдания, что он предупреждал её, говорил, кто он такой и что его может ждать. — Сегодня я есть, завтра меня убьют. Им обоим понятно, что они в это не верят. Он привык так думать, он танцует со смертью на острие кинжала, она смотрит на его танец с тёплым спокойствием и знает, что ничего с ним не случится. Ему снова до жгучего холодно, когда он вспоминает, что смерть дышит в спину, и со следующего задания Мэй может ждать его всю оставшуюся жизнь, какая непростительная роскошь для его работы — чувствовать что-то. Затянувшаяся рана всё ещё надрывно ноет по ночам, когда её прохладные от осеннего ветра руки будто снова берут иглу и зашивают разрезанную кожу. На глаза осыпаются тусклые звёзды с чёрного неба, и холодная вода из стылой реки обжигает, стекая по ключицам и животу. Синоби впервые страшно прикоснуться к человеку, как будто она — наваждение, вспышка бредового счастья, пришедшая спасти от боли, и остаётся только задержать дыхание и наблюдать из-под полуприкрытых век за плавными парящими движениями самой красивой кицунэ из всех, что ему встречались. Он до сих пор проживает всё это, лёжа в собственной спальне и закрытыми глазами смотря на остывшие зимние звёзды, развешенные по замёрзшему небу. Пятьсот метров на восток. Синоби слишком резко сворачивает в узкую скользкую улочку, рывком разворачивая корпус, чтобы протиснуться между кривыми зубьями забора и покосившимся черепом старой лачуги. Там, дальше, — серое стекло воды, и он хочет пройти остаток пути подальше от людей, чтобы снова ненароком не поймать знакомые черты в ком-то чужом. Ветер разносит тишину над рекой, и в такие моменты синоби думает, что вечность всегда где-то рядом. Это становится просто невыносимо — смотреть в её глаза, целовать её, чтобы закипала внутри кровь, колотилось в висках, чтобы под грудью ржавым колесом ворочалось горячее и невыносимое, процарапывая ледяной налёт рёбер. С острой болью режут внутри просыпающиеся чувства, и он прокусывает тонкую губу до крови, когда старая боль бьёт по глазам резким белым светом. Она видит это, она вообще всё видит, но ничего не говорит, стирает из его головы болезненные отпечатки изящными пальцами, и тогда у него зажимает в груди от бесконечной благодарности. Он бы загадал на падающую звезду счастье для Мэй, пусть бы даже оно было без него, лёгким движением стёр из её памяти себя, чтобы оградить, обезопасить, но… Километр на запад. Он пружинисто подпрыгивает, цепляется руками за выступающие в скале камни, подтягивается, скользит на животе по песку, ловко перекатывается на бок и вскакивает на ноги. По небу стекает кровавый закат, и синоби на две секунды замирает, смотря на красные облака. Он всегда находил покой в голосе ветра и шелесте воды, потому что две стихии по миллиметру уносили с собой налёт сажи из головы. О, не ему бояться смерти — ниндзя умеет убивать себя раз за разом, вырезая ножом колючие эмоции с остатков рваной души, его слабость — в его собственных укорах, в медленном саморазрушении, когда он белыми от ярости пальцами срывает застывшую кровь со старых ран. Два километра на… Синоби идёт машинально, по привычке выслушивая, нет ли в окрестности подозрительных звуков, не крадётся ли кто-то за ним. Он годами взращивал в себе пустое равнодушие, которое она смахнула тонкой рукой за несколько жалких дней, и синоби не мог произнести ни слова, стоя беззащитным перед холодным жестоким миром и вытирая тёплое солёное железо с подбородка. Ему не нужно отвечать себе на вопрос почему он не откажется от неё, потому что всё давно понятно — она делает его живым, вылечивает осторожными поцелуями старые раны, зашивает изящными пальцами пробоины в сердце, потому что он может защитить её, разорвать руками её страхи и закрыть спиной от летящих стрел. И опять в затылок вонзается практически животный страх — что с ней будет, если его не станет? Как она будет страдать, кто спасёт её душу, если однажды ей не удастся дождаться его? Синоби бы отпустил её, уверил себя, что ему всё равно, но каждый раз его тянуло к ней до боли в скулах, каждый раз он не чувствовал холода, когда она улыбалась ему. Ветер стих только к вечеру, осадив пушистые комки снега на землю. Они оба наслаждались этой тишиной, в которой приятно потрескивало пламя, и молчали, сидя в его доме. Это такая простая истина, что с родной душой молчание не в тягость, но как же сложно найти такую душу. Она аккуратно положила голову ему на плечо, чуть плотнее запахивая тёплую накидку, и прикусила губу, как делала всегда, когда очень хотела, но опасалась у него что-то спросить, когда привычная боязнь быть навязчивой смыкала губы. — Не спишь? — он осторожно убрал шелковистую прядку с её глаз. — Нет, — она спрятала мягкую улыбку и слегка потёрлась щекой о его плечо. Синоби потянулся, чтобы обнять её. — Кадзу, — внезапно дрогнувший голос, как слишком громкий треск пламени, заставил его дёрнуться внутри. — Чего боишься, хорошая? — Когда ты вернёшься? Он слегка дёрнул щекой. Конечно, она будет волноваться каждый раз, как ему предстоит уйти на очередное задание. Внутри стало противно пусто. — Как сложится. Гадать бесполезно. Кицунэ слегка кивнула, и только еле сжатые губы выдавали её волнение. Они оба прекрасно умели прятать эмоции, как и читать их друг у друга, замечая еле видимые перемены в выражении лица или звучании голоса. Синоби знал, что с ней может говорить без слов, и прижал её к себе, подушечками пальцев поглаживая тонкое девичье плечо. Знакомый лес встречает голыми деревьями и коварной тишиной, в которой еле слышный шёпот духа незнающий примет за шелест ветра. Ниндзя идёт неизменно бесшумно, как будто не касаясь земли, пока через три неприметных поворота показывается скромная деревушка, и тогда он слегка ускоряет шаг, впиваясь взглядом в тёмные крыши. Внутри почти не болит, можно вдохнуть поглубже без страха захрипеть от пожара в груди, дома уже ближе, синоби ловко пригибается, проходя под низкой корявой веткой. Три метра на север. Он замирает невдалеке от крыльца своего дома, кожей ощущая чьё-то присутствие. В деревне ничего не меняется, замораживается во времени, и вот сейчас как будто ничего не изменилось с того тихого вечера, хотя прошло две недели и три часа, мутное дымчатое наваждение на секунду обвивается вокруг висков — какие две недели, вот же, буквально вчера они обнимались тут, на маленьком мостике. Ниндзя словно улавливает её лёгкий запах, повисший в воздухе, который он запомнил с того дня, когда первый раз поцеловал стройную белую шею. Губы слегка изгибаются в ухмылке. Он заходит внутрь — непривычно тепло, никакого налёта холода, когда очаг не разжигали длительное время, и дом остывал до костей. Ниндзя тихо снимает пояс с оружием, будто боясь её разбудить, потому что в одном не сомневается точно — она здесь, его красивая, не постеснялась и пришла, огнём своей души растопила стальной холод. В груди теплеет от осознания — Мэй доверяет ему, не боится его, она протянула ему руку и сняла тяжёлую броню с хрупкой груди. Он проходит к спальне, как всегда бесшумно, где она спит, отвернувшись спиной к двери, и опирается плечом о дверной косяк. Кадзу чувствует, как равнодушие окончательно рассыпается внутри.