Продавец кошмаров

Таверна — старое деревянное здание, которое, кажется, скрипит и трещит одновременно с дыханием пьянчуг и уставших путников — стояла на пути к моему дому. Я имел привычку захаживать в неё после утомительного дня, а после возни с бессмысленной королевской бухгалтерией любой день становится утомительным. Так и сейчас я сел на добротный, но скрипучий, как мой покойный дед, стул, подозвал официантку и сделал простецкий заказ, который делают холостяки после получки. Ожидая своего тушёного цыплёнка с варёной картошечкой, со специями и посыпанной сушёными травами, я вдыхал тёплый воздух таверны и оглядывал её привычные и родные моему глазу очертания. До праздника рождества оставалась неделя, вот морозец и подударил, что и носу не высунешь из дому без сущей надобности. А надобность в предпраздничные дни бывает только государственная да служебная. Хоть и возвращался я домой, но вместо жёнушки и детишек ждала меня там лишь груда бумажек. Я прикрыл глаза: тепло пьянило на контрасте с улицей, и запах еды с ячменем вгоняли в лёгкий транс. Не выдержав, я подозвал местного барда. Только потом я узнал, что это был не обычный бард, да в таверну я зашёл не ту. - Слухай сюда, братец, - обратился я к нему, как тот сел напротив и навострил уши. - Скажи мне историю такую, чтоб не уснул я ночью сегодня. Хоть убей, нельзя мне спать, понимаешь? Выдумай чего-нибудь эдакое, как ваша лишь братия умеет. Бард сделал умное и задумчивое лицо. К его простой, но крепкой физиономии это не очень шло. Подобной замызганной одёжке, сальным тёмным волосам и пьяному взгляду больше подошли бы молоток и доска, чем слова и мозги. Так я решил, ведь до того момента не видел этого барда в таверне да и вообще. - Дам четыре серебряника и выпивка с меня. Это если я останусь удовлетворённым твоей историей. - О. Так бы сразу, господин! - приободрился он и начал свой рассказ. Сначала его голос плыл медленно, заволакивая сознание в историю, как туман заволакивает спящий город. - Эта история произошла много лет назад. Так же накануне Нового года. Она повествует о трагедии в богатой семье, интеллигентной и доброй, как, я смею предположить, и ваша. Муж в ней — чуткий романтик, любил в спокойные секунды сказать, что сердце его улыбается ей нежно и всегда спрашивал взаимности затем, но жена была сущей стервой. Никогда она не говорила ему ласковых и приятных слов, но он, как собачонка, любил её. Их большой дом на краю города всегда обходился людьми стороной из-за вечных криков её. А он, дурак влюблённый, и правда винил себя во всём, в чём обвиняла его жена. Терпел он это, страдал, но как-то со злобы своей врождённой призналась она мужу своему, что изменила ему. Он не выдержал и так и умер от горя и шока... В его рассказ ворвалась служанка с пышущей жаром курочкой с картошечкой. Благодаря ей я вспомнил, что нужно дышать. Бард оказался хорошим рассказчиком, но, казалось, будто он выдумывает эту историю на ходу. - Чёрная по праву вдова не стала хоронить своего мужа. Решила она, что не стоит рассказывать об этом пока. Перетащила его лишь в сени на улицу да в полушубок завернула, чтоб не увидел никто, чтоб тело не подпортилось в тепле. Шли дни её в одиночестве, всё реже кричала она, и больше всё знобило её. От холода больше не спасали её печи или пуховые одеяла. Страшно ей стало, до глубины её испорченного сердца страшно, но не решилась она отойти от плана своего. И вот наступает рождественская ночь, святая ночь. Но не молится вдовушка, не стоит на коленях перед небесами, но дрожит перед камином. Внезапно окна открываются и зазывающий ветер вихрем врывается внутрь. Свечи и даже огонь в печи тухнут. Всё, что освещает несчастный дом, зелёные лужицы луны на полу. Дверь в дом со скрипом медленно отворилась, и вскоре в проходе кухни показался мертвец. Муж её в том самом полушубке. Лишь красные пятна появились на одежке, а в руках он держал нарядную коробочку. Вдовушка и ахнула, но не могла двинуться, боялась даже в обморок упасть. А мертвец всё приближается и глупо протягивает коробочку к ней. Ветер снял крышечку подарка, и вдова увидела свой рождественский подарок от любящего мужа. Там лежало его сердце с рубцом в виде улыбки. Увидела она, что из-под незастёгнутого полушубка торчит его пустая грудная клеть, а красные пятна — это крови пятна. «Моё сердце улыбается тебе. А твоё улыбается мне?» - спросил он, после чего послышались последние в жизни её крики на своего мужа. Из дома вышел хромой и полностью седой мужчина в заляпаном красным полушубке. С тех пор, говорят, навещает он нерадивых жён и интересуется их сердцем… Мы помолчали. Я немного отпил пива и налил ему. - И как зовёте вы этого седого духа в красном полушубке? - Да кардиологом и кличем, добр сударь. - Охренеть — помотал я головой в удивлении. - Ну, сердце моё и правда забилось быстрее, бард. Но, боюсь, не страшен мне будет этот дух. Он сначала с удивлением посмотрел на меня, потом хлопнул себя по лбу и состроил рожицу, которую я расценил как «упс». Я принялся есть в ожидании новой истории. Но есть мне не хотелось. Сердце в груди так быстро билось, что не успевало ударить и единого раза, как начинало следующий ход. И в этом ритме сердце моё часто сбивалось, останавливалось и вновь бежало. Будто бы оголодало оно по жизни, желудочки болезного сердца посасывало неприятной пустотой. Бывало такое — как и всякий образованный человек я вёл переписку с разными людьми — получаю я письмо, и там пишут, что моё мнение — мнение быдла, мироощущение моё неправильное, и вообще непонятно, за какие разумения я занимаю то положение, что занял я своим усердием и старанием. И тогда в груди начинается даже не голод — жажда! Настоящая жажда к истине. Тогда я сажусь и пишу ответное письмо, в котором поясняю неправоту этого наглеца. И сердце моё бьётся в гневе, тонет в чувстве уязвлённой справедливости, замирает в нетерпении — и горит. Этот жар чувствуется и в голове. Но сейчас моё сердце простыло, там выла вьюга, и оно резко кашляло в моей груди. Тогда я подумал, что с виду как-то постаревший бард просто не замечает моего состояния, да и я никак не проявил болезненность свою, кроме как тем, что быстро прекратил трапезу, сосредоточившись на рассказе. - Эта история тоже произошла накануне Нового года. Несчастную девушку выдавали замуж за одного выгодного мужчину. Невинная малышка верила в правильность выбора своего отца, но он был обманут. Её будущий муж хотел использовать её, чтобы получить её приданное, а саму заколоть, утопить, закопать или заточить где-нибудь её без еды: ещё не решил. Как раз это он и обсуждал со своим верным помощником на балу в честь праздника Нового года, когда она нечаянно подслушала. До того святой человек, что обещал ей и её отцу нежность и заботу, достаток и благополучие, оказался воплощением зла на земле. Видел он, что женится на имении её отца, а она сама приданное, от которого можно будет избавиться. Она закричала и в ужасе убежала из дому. А там стояла страшная метель. Пурга, в которой сбиваются со следа даже охотничьи псы. Тогда жених успокоил гостей, отца и, неторопливо одевшись, сам пошёл её искать. Девочка же ревела и бежала, бежала и ревела, и слёзы смывали путь под её ногами, и слёзы щёки её согревали. Быстро она оказалась в лесу, послушав свою слепоту. Но лес становился только гуще, метель злее. Ветки царапали её кукольное лицо и вырывали волосы, и быстро полезли трескучие пальцы деревьев выедать глаза её. Из глазниц её потекла вязкая жидкость по щекам, губам, подбородку… Когда в этот же лес вошёл суженый её, сквозь пургу и метель он увидел невесту. Снег уж не таял на ней, лёгкое платье порвалось, а лицо покрылось сине-красной коркой. «Любимый, это ты? Я тебя не вижу...» - сказал её труп. И она обняла его. Тогда метель закружилась так, что глаза было страшно открыть из-за ветра и снега. Жениха, что думал лишь о деньгах и хотел использовать доверчивую девушку, нашли мёртвым с пустыми глазницами и опустошённым от ужаса лицом. А она, говорят, до сих пор прячется в страшных предновогодних метелях и забирает глаза у тех, кто жаждет больше видеть золото, чем любовь. Даже за тяжёлой закрытой дверью было слышно, как бушует за окном непогода. Я поёжился. Меня бросило в озноб, а глаза заслезились, будто бы кто-то начал резать лук. Помещение покрыла дымка, а моё зрение настолько испортилось, что я еле различал лицо барда и видел лишь плывущие очертания фигур других постояльцев. - Хороши истории, - я часто заморгал и покачал головой, пытаясь избавиться от наваждения. - Поучительны. Первая учит об эмоциях, а вторая о расчёте. Если б у меня были дети, я бы и им рассказал их. Что ж, вот ваши деньги. Мне пора. Я бросил деньги на стол и направился к выходу, даже забыв верхнюю одежду. Я уже не хотел сидеть всю ночь за бумагами. Не в таком состоянии. Уж лучше получить взбучку за опоздание по графику, чем работать в таком состоянии. Но бард резко и как-то пугающе грубо схватил меня за плечо, остановив. Его голос был по-старчески крепким, словно молотый кофе. Он говорил с нежностью отца, что заставляло дёргаться мой глаз, а ноги слабеть. - Вы не испугались. Я же вижу, господин, — мне показалось, что он насмехается. - Вы не испугались. Разрешите рассказать вам последнюю историю. Про сердце и глаза вы уже слышали и не испугались, но последняя история будет про саму душу. Уверяю вас, она точно не даст вам уснуть, захватит ваш разум. Я отдёрнул его руку и бешено замотал головой. У меня началась паника. Да, это определённо была паника. Сердце попробовало застучать быстрее, но у него не получилось, из-за чего оно расстроилось и впало в гранжевский грязный ритм. Внутрь лёгких насыпали острой гальки, что дышать можно было только быстро и не всегда. И непонятно было, в голове у меня всё плывёт или в глазах. В делах отравления я не новичок, и тут явное покушение. Меня отравили и сейчас тянут время, чтобы я не вызвал никого на помощь! Я знаю эту тактику, сам так делал (исключительно по долгу службы, право слово). - Люди! Спасите! Убивают! - закричал я, устремившись к двери. Людские смазанные тени — всё, что видел я тогда — не шелохнулись на мой призыв. И я понял, что все они здесь заодно, как всё хорошо разыграно. Я рванул ручку тяжёлой двери и, честно говоря, удивился, когда она открылась. Удивился и обрадовался: если я доберусь до стражи, меня могут спасти. Я буду спасён! Моё лицо обдало освежающим морозцем, и я нырнул во тьму улиц. Метель скрыла меня в безумном танце безразличных снежинок. И лишь злой ветер донёс до меня неестественно искажённые слова барда. - Третья история тоже произошла в канун Нового года… Тьма заметённого города быстро съела мою одинокую фигуру, едва я отбежал на пару шагов от таверны. Облако мягкого тепла с таверны быстро сдалось под напором ветра и снега. Липкие комья бились о моё лицо и тут же таяли. Быстро стало холодно, а прохожие и, главное, стражники, видимо, прятались от моего безумного вида. Хотя кто меня увидит в такую пургу? Может, мы теряемся со спасителем в двух шагах друг от друга? Поворот за поворотом, стена за стеной и ни единой живой души, кроме моей бьющейся в эпилептической тряске. Будто бы сам дьявол схватил меня за шкирку и принялся трясти, как самую мерзкую из всех душонок, что пребывают в его царстве. И лишь когда увидел сладкий мираж тёплых огоньков патруля в десяти шагах от меня, на мгновенье замер — даже сердце больше не дрожало, а лишь избивала клеть груди изнутри. - Стража! На помощь! Крикнул я, но ветер рвал мои слова в клочья, а их предсмертные вопли вливались в его поток гнусного свиста. Тогда я сам побежал вперёд, но тут же в ужасе упал и пополз по заметённым сугробам обратно. Передо мной стояла девушка в белой лёгкой ночнушке, её бледную кожу облеплял снег и не таял, и сама она не дрожала. Но не это меня напугало, а её лицо. Оно имело тонкие аристократические черты, ярко выраженные скулы, вздёрнутый носик и две бардовые дыры вместо глаз. Мой крик становился ветром, а ветер, казалось, был самим воплощением человеческого кошмара. Он пел на миллиарды глоток и всё толкал и пихал меня в разные стороны, пока я бежал. Бежал, куда глаза глядят, куда ботинки ведут. Мне было неважно куда, важно — откуда, а точнее от чего. Ноги или лимб города привели меня домой. В мой рабочий, добрый и старенький домик. Из последних сил, уже чувствуя, как мои лёгкие умирают изнутри, как моё сердце хочет остановиться, а мозг просто лопнуть от давления и напряжения, я вбежал домой. Дверь захлопнулась и замок щёлкнул так быстро, что я не успел об этом подумать. В моих руках тут же зажглись свечи, затем камин, и я даже достал факелы. Руки дрожали в готовности спалить весь этот дом и себя заодно лишь бы согреться. Но я не давал. Я ещё человек. Я человек, и я дома. - Хахах! Кха-кха, бля… Моя попытка победно обрадоваться жёстко разбилась о реальность. Успокаивая сердце и активно моргая, я стоял у камина. Вдох~выдох. Ещё раз. И тут я понял, что зря пытался победить дымчатую слепоту. Мой дом (мой дом?) оказался наряжен по всем традициям Нового года. Даже ёлка в углу стояла, а под ней подарочек в красной коробочке. Я сглотнул, и резкая боль в горле разбудила меня. В дверь кто-то стучится. Я начал что-то нечленораздельно в панике мычать, отступая к камину. Может помолиться? Великий господь! Я буду тебе поклоняться и даже ходить в твою церковь, когда там надо ходить. Правда-правда! - Вшшш~ Ответом мне был холод ануса Сатаны из камина, что погасил робко затрещавшие дрова, а заодно, видимо до кучи, и свечи, что я успел зажечь. Лишь факел в моей руке как-то смел бороться с холодом, хотя и он дрожал в страхе, испуская смрадные тени. Когда створки окон открылись и бешено заклекотали, когда Стихия ворвалась внутрь визжащей вьюгой, когда я почувствовал, как натужно защищает меня входная дверь от моего сердечного или душевного друга — всё же, думаю, его лучше назвать душевным, если вспомнить слова того ублюдка-барда — тогда я помчался наверх, в свой кабинет. Там стояла мощная дверь, что поможет мне выиграть время. Там я передвину шкаф к окну, а дверь просто закрыл. Видимо, решив, что я дурак и запер самого себя на верную погибель, нечто очень медленно скрипело ступеньками лестницы, чтобы я мог прочувствовать каждый шаг, приближающий меня к смерти. Я достаточно пережил, чтобы не бояться смерти, но вот душу, свою душу я вам не отдам! Я не стану очередной марионеткой в руках Продавца Кошмаров! Блеск ножа для бумаги на столе задорно подмигивал о спасительном выходе. А сейчас мне пора заканчивать эту историю, надеюсь, её кто-нибудь прочитает. Я слышу стук.